Мудрец - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 31

Вжик! — хлестнул прут, и Кьюлаэра вскочил, замычав, будто огретый хлыстом теленок.

— А ну тихо, неслух, — крикнул Миротворец. — Живо поднимайся и топай вперед!

— Куда? Зачем? — завопил Кьюлаэра.

— Куда и зачем — это мое дело, сопляк! Хватай свой мешок и иди!

— Но ведь ночь же!

— До рассвета недалеко, но еще темно, согласен. Чего испугался, сосунок? Темноты боишься?

— Ничего я не боюсь, трухлявая колода! — рявкнул Кьюлаэра. — А теперь убирайся и дай мне поспать! — Он отвернулся, чтобы снова улечься спать.

Вжик! — и прут снова хлестнул его по ногам.

— Вставай, я сказал! — крикнул старик. — Или мне взять палку потолще?

Он сунул прут за пояс, поднял посох и грозно посмотрел на Кьюлаэру.

Кьюлаэра смело встретил его взгляд. Несколько минут они молча смотрели друг на друга. Потом Кьюлаэра не выдержал и, ворча, пошел за мешком.

Миротворец утешающе сообщил проснувшимся гномам и девушке:

— К вам это не относится. Спите, встретимся на рассвете.

И, погоняя Кьюлаэру, он ушел во тьму.

Остальные, заспанно моргая, проводили их взглядом. Наконец Йокот выговорил:

— Мне это показалось или Миротворец правда подшучивал над Кьюлаэрой, хоть и ругал его?

— Если тебе показалось, значит, и мне тоже, — ответила Китишейн.

— А вам не показалось, что в голосе старика звучала и любовь? — робко спросила Луа.

Йокот помрачнел:

— Откуда?

Китишейн подумала, что в словах Луа могла быть правда. Но сказала она лишь:

— Не стоит из-за этого не спать, друзья. Давайте-ка ложиться.

— Верно, — согласился Йокот, и они все улеглись. Гномы скоро снова начали дышать глубоко и ровно, но Китишейн не заснула, она лежала, думая о Кьюлаэре и почти жалея его.

Миротворец и Кьюлаэра вернулись к рассвету, Китишейн сидела у костра, на вертеле вращались три ощипанных фазана. Кьюлаэра сбросил мешки, тяжело уселся у костра, свесил голову, дыша часто и хрипло. Китишейн стало жаль парня, и она протянула кружку кипятку, настоянного на травах. Кьюлаэра в изумлении уставился на кружку, но принял ее с благодарным кивком — правда, промолчал, с наслаждением вдохнул пар и отхлебнул.

— Куда он тебя водил? — спросила Китишейн громко.

— Никуда, — процедил сквозь зубы Кьюлаэра, — Гнал меня всю ночь, не говоря ни куда, ни зачем. А осмелься я возражать — там был этот чертов прут и треклятый посох с ним по соседству! Потом небо посветлело, я увидел ваш костер и наконец и сам лагерь!

Китишейн, а за ней и гномы выпучили глаза.

— Прошагать полночи лишь затем, чтобы вернуться обратно? — спросил Йокот. — Зачем?

— Зачем? — рявкнул Кьюлаэра. — У этого духа спрашивай, если хочешь, а хочешь — у Миротворца, это одно и то же!

Йокот нахмурился:

— Для тебя, может быть!

Вид у него, правда, был не слишком уверенный.

Китишейн нахмурилась:

— Он ничего не делает просто так, Кьюлаэра.

— О, это точно! Но мне от его замыслов никакого прока!

Китишейн, глядя на верзилу, заметила, чего уже успел добиться Миротворец: Кьюлаэра сбрасывал жир; она не сомневалась, что у него крепнут мышцы, и еще: сейчас между ними состоялся самый приятный разговор из всех, что были! Кьюлаэра просто говорил с ней, не рычал, не приказывал, не орал. Девушка начинала понимать, чего добивается Миротворец — хотя бы частично.

С этого дня Миротворец повторял такое два-три раза в неделю, всякий раз заставляя Кьюлаэру брать с собой всю поклажу, все время поднимая внезапно. Кьюлаэра никогда не мог угадать, когда это случится, и понимал только одно — что посреди ночи его могут хлестнуть прутом, что Миротворец станет вопить: «Вставай, соня!» — а потом они могут отправиться в чащу леса — или в поле, или в горы. Он почувствовал, что теперь, укладываясь спать, всегда готовился к тому, что его разбудят посреди ночи, и стал спать, когда только удавалось, чтобы быть готовым к побудке в предстоящую ночь Миротворец никогда не позволял Кьюлаэре спать больше шести часов за ночь, а порой только два или три.

Как-то раз у Кьюлаэры начали заплетаться ноги, когда дорога пошла в гору, и Миротворец хлестнул его прутом. Кьюлаэра обернулся, скинул поклажу и огрызнулся:

— Как я могу идти быстрее, если засыпаю на ходу?

Миротворец остановился, глядя на верзилу снизу вверх.

— Это и вправду нечестно, Миротворец, — тихо сказала Китишейн, надеясь, что Кьюлаэра ее не услышит.

— Ну, тогда мы научим тебя, как впадать в шаманский транс. Садись, раз ты уже скинул свои мешки.

— Что, прямо здесь? — Кьюлаэра недоуменно огляделся.

— Бывают места и получше, но сгодится любое. Прислонись спиной к камню — вот там вполне подойдет.

— А твой камень где? — хмыкнул Кьюлаэра.

— Мне он уже не нужен, Кьюлаэра, моей спине кажется, что он есть, даже если его нет. Теперь вытяни ноги и распрями спину. Представь бусы, подвешенные на пальце. Пусть твоя спина станет такой же, как эти бусы...

— Что это за ерунда такая? — проворчал верзила, повторяя позу Миротворца. — Чем это мы занимаемся?

— Мы успокаиваем твое сознание, чтобы сила, которая есть повсюду вокруг тебя, могла втечь в тебя и взбодрить тебя, как мог бы сделать сон. Это не даст твоему телу такой же отдых, как сон, но это все же лучше, чем ничего.

— И все?

Миротворец обернулся посмотреть, кто это спросил, и увидел, что рядом с ним, скрестив ноги, уселся Йокот. Миротворец улыбнулся:

— Нет, Йокот, это лишь самое очевидное и единственное, что на самом деле нужно или понятно тому, кто привык действовать. Но транс не сможет заменить сон, если не произносить заклинания, однако заклинание такое простое, что каждый может его произнести, если он чтит божество, которое просит о помощи.

— Тогда это скорее молитва, чем заклинание, — мрачно проговорил Йокот.

— Как хочешь. Моя молитва такова: «Рахани в сердце моем, а я — в ее».

— Но Рахани мертва! — возразила Китишейн. — Все древние боги умерли!

Миротворец некоторое время не шевелился, и у девушки сжалось сердце от страха: она решила, что обидела старика. А он, помолчав, сказал:

— Рахани по крайней мере живее всех живых, уверяю тебя.