Маг-менестрель - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 85

— Добрый день, друг! Ведь ты друг, надеюсь?

— Пока нет, — уклончиво отвечал Мэт. — Но, пожалуй, хотел бы им стать.

— Стало быть, ты философ?

— Ну... я бы так не сказал. — Ведь в конце концов он пока не закончил свою диссертацию, не говоря уже о получении степени доктора философии. — Просто мне нравится учиться.

— Но нравится недостаточно, чтобы сказать, что ты любишь знания, верно? — Старик заинтересованно улыбнулся. — Может быть, ты больше любишь женщин? Или одну женщину?

— Одну, — признался Мэт. — А что касается знаний, то можно сказать, что я с ними кокетничаю, но не стал бы на них жениться.

— Ах! — опять воскликнул старик и рассмеялся. — А вот я, мой друг, с удовольствием кокетничаю с красивыми женщинами, но избрал женитьбу на знаниях! Ты читал работы древних греков?

— Только некоторые, — признался Мэт. — Я изучал современные языки — не латынь и не греческий.

— Но ты же ученый!

— Не сказал бы. Я всего лишь профессиональный студент.

Старик задумался и нахмурил лоб.

— Тебе придется объяснить мне, в чем тут разница, но сначала тебе нужно чего-нибудь выпить. Пойдем же, пойдем!

Мэт вошел, старик одной рукой закрыл дверь, а вторую протянул Мэту для рукопожатия.

— Меня зовут Аруэтто. А тебя?

Так... Приехали. Начало не то дружбы, не то вражды. Но почему-то Мэту не хотелось врать этому человеку, и он честно ответил:

— Я — Мэтью Мэнтрел.

Аруэтто широко раскрыл глаза.

— Верховный маг Меровенса?

Мэт взял себя в руки и выпрямился во весь рост.

— Он самый.

— Я слыхал о тебе, слыхал о широте твоей учености! О, пойдем же, пойдем, садись. Нам надо поговорить, долго и о многом! Пойдем, пойдем!

Аруэтто быстро прошел по залу и вышел в двери. Мэт шел за ним, изумленный до глубины души. Приятно, что его не принимают как врага, но как-то удивительно слышать, что ему поют хвалы, в особенности же по поводу его учености. Может быть, по понятиям этого мира он и был ученым, но сам-то Мэт знал про себя правду.

С другой стороны, он был знаком с одним математиком, который на выпускном акте, гордо глянув на свой диплом доктора философии, сказал: «Что ж, теперь я знаю, как много не знаю».

Правда, может быть, все дело в этом месте? Волшебники, колдуны и — ученые?

А вот предложение присесть Мэту очень понравилось. Он последовал за Аруэтто.

Пройдя через дверь, они вышли в атриум* [22]. Светило жаркое, по-настоящему итальянское солнце. Аруэтто подвел Мэта к каменной скамье, расположенной так, что на нее падала тень от стены. Перед скамьей стоял небольшой столик.

— Присаживайтесь, мой дорогой друг! Да-да, я знаю, сидеть на мраморе жестко. Сейчас подложим подушку! — Аруэтто пристально посмотрел на белую поверхность скамьи, и на ней тут же возникла подушка с оборкой. — И еще чего-нибудь прохладительного! — приказал Аруэтто, глядя на крышку столика, где тут же появился хрустальный кубок, покрытый капельками испарины, поскольку в пурпурную жидкость внутри кубка был положен лед. Аруэтто, лучась улыбкой, взглянул на Мэта. — Удобно жить в мире иллюзий, не так ли?

Значит, он все понимал.

— Долго ли вам пришлось разгадывать это? — медленно выговаривая слова, спросил Мэт.

— Я ни о чем не догадывался. Боюсь, в некотором смысле я тугодум, — ответил Аруэтто. — Но я повстречался здесь с одним хвастливым колдуном, которому пришло в голову устрашать меня набором своих фантазий. — Аруэтто улыбнулся. — Но он не читал античных авторов и понятия не имел ни о Гидре, ни о горгонах. Когда он с ними встретился, он в ужасе бежал, а к тому времени, когда он вспомнил, что они всего-навсего иллюзии и что их можно уничтожить, я уже выдумал мою виллу. Ее стены — защита ото всех чудовищ этого фанфарона. Пришлось заговорить их, потому что, боюсь, образования у колдуна маловато, а воображения еще меньше. — Аруэтто уселся на скамью рядом с Мэтом. — А ты скоро ли догадался, мой друг? Будучи чародеем, ты наверняка тут же все быстро раскусил.

В пальцах Аруэтто появился кубок с шартрезом.

— Это верно, но... я только и делал, что пытался разгадать, как устроен этот мир, — ответил Мэт. — Понимаете, когда вы произносите заклинание, а результат получаете быстрее, чем ожидали, и более яркий, то поневоле задумаетесь. — Мэт отхлебнул напитка. В кубке оказался неферментированный виноградный сок, холодный и вкусный. — Видимо, король Бонкорро решил, что будет лучше, если я стану творить чудеса здесь, нежели в его королевстве.

— Так ты выступил против самого короля? Чародейская дуэль?

— Вот уж не знаю, можно ли это назвать дуэлью, — неторопливо проговорил Мэт. — Не проявил необходимой предосторожности. Король меня застал врасплох. Хотя почему он хотел от меня избавиться — это я понимаю: я явился в его страну переодетым. А если совсем честно, я шпионил.

— А он тебя изловил, — кивнул Аруэтто. — Он или его канцлер Ребозо?

— Ребозо. Этот так и сжигал меня глазами. Он-то наверняка с большим удовольствием отрубил бы мне голову, но Бонкорро решил вместо этого отправить меня сюда. Он сказал, что это — испытание моих способностей. Если я найду способ выбраться, значит, я выдержал испытание.

— В таком случае, узнав об этом, он с помощью любого заклинания сможет уничтожить тебя, — кивнул Аруэтто. — Я бы тебе советовал, лорд Маг, если уж тебе удастся освободиться из этой хитроумной тюрьмы, бежать в какое-нибудь место подальше от короля Бонкорро, и, если можешь, захвати меня с собой.

Мэт качнул кубком.

— А я так понял, что вам тут нравится.

— О, тут, конечно, куда роскошнее, чем я и помыслить мог в настоящем мире. Тут я могу окружить себя красотой, о которой дома я только мечтал! Но мне очень одиноко, придворный чародей! Жениться я не хочу, но меня всегда радует общество добрых людей, а также переписка с теми немногими, которые, как и я, открыли для себя прелести древнегреческих и древнерэмских книг.

— Это я могу понять. Между прочим, я обратил внимание на ваши статуи. Вы просто запомнили то, что видели. Если это так, то я хотел бы познакомиться со скульптором.

— Я запомнил греческие и рэмские статуи, которые видел своими глазами. Что же касается остальных, я просто представлял своих знакомых и мысленно раздевал их, ставя на пьедесталы.

— Хорошо, что никто из них не видел этих статуй, — улыбнулся Мэт.

— О, они бы себя не узнали! — воскликнул Аруэтто. — Сначала я представляю знакомое лицо, но потом изменяю его до неузнаваемости. Только красота сохраняется.

— Вдобавок вы изменяете и лица, и фигуры по образу и подобию вашего излюбленного греческого идеала. Мало мне встречалось современных людей с таким телосложением.

Аруэтто довольно улыбнулся:

— Вы меня раскусили! Да, это верно, все лица чем-то похожи, да и фигуры тоже. Таков античный стиль.

— Верно ли я понимаю, что вам доставляет удовольствие работа с обнаженной натурой?

— Если ты хочешь спросить, нахожу ли я в этом телесный восторг, ответ будет «да», — сказал Аруэтто. — Умом я превозношу женское тело до божественных высот, прежде чем ставлю его на пьедестал. Но, и закончив работу, я с таким же восторгом любуюсь пропорциями и линиями статуи.

По крайней мере честен.

— Вас можно было бы обвинить в восхвалении человеческого тела.

— Можно было бы, но ты не будешь? — Аруэтто лукаво усмехнулся. — Значит, ты тоже веришь, что человеческие существа совершенны?

— Что же, верю, но они также и развращены, — медленно выговорил Мэт. — Я считаю, что род человеческий обладает удивительным числом прекрасных качеств и скрытых возможностей, хотя порой я впадаю в отчаяние, я очень сомневаюсь, что большая их часть когда-либо разовьется и проявится.

— И все же ты веришь в человечество?

— Боюсь, что так, — вздохнул Мэт. — Хотя я слишком доверчив, я бы не сказал, что верю, будто бы все-все люди изначально рождаются хорошими, но думаю, что таковыми рождается большинство. Правда, не всегда им удается сохранить эти хорошие качества к тому времени, когда они взрослеют. Но вы, как я понимаю, верите, что человечество прекрасно и совершенно?