Маг-целитель - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 88

Но я выдержал искушение и сосредоточил внимание на лице Тимеи. Губы, похожие на зрелые ягоды, разъединились и выдохнули:

— Подойди же, благородный чужестранец! Разве ты не хочешь провести со мной время, войти в мою обитель и отведать моих прелестей?

Поверьте мне, я ощутил великое искушение. Искушение? Да я с трудом заставил себя не тронуться с места. Я здорово струхнул, но все же сумел пробудить в себе застарелую убежденность: чего бы эта дамочка ни добивалась, вряд ли все это предназначалось исключительно ради моего блага. Анжелика! Спаси меня!

И потом, для чего еще нужна истинная любовь!

И она спасла меня — если не сама, то воспоминание о ней. Как ни бледен, как ни летуч был ее образ, он все равно превосходил красотой более чем цветущую распутницу, стоящую передо мной. Как же это? Почему? Может быть, потому, что Анжелика так искренне, так целомудренно верила в любовь, в то всепобеждающее добро, которое любовь несет с собой. Может быть, дело было в чистоте ее души. А скорее всего и в том, и в другом, и в третьем — во всем, что соединилось для меня в этом существе по имени Анжелика.

Словом, как бы то ни было, память о ней защитила меня от чар похотливой Тимеи. Я осознал, что имею дело с магическим существом, которое пребывает у себя дома, а я, стало быть, нахожусь на поле противника и испытываемое мною к ней влечение вполне естественно.

Ну а раз так, то с волшебством надо было бороться с помощью волшебства.

— Фриссон. Дай мне стихотворение!

Скрюченная, словно паучья лапа, рука сунула мне в руку лист пергамента... Я развернул пергамент, отвел глаза от искусительной красотки и прочел следующее:

Я умолк. С какой стати я должен играть на руку врагу?

Можно было догадаться. А что еще мог сейчас сотворить Фриссон, запертый в клетке на острове Тимеи? И о чем еще он, втюрившийся по уши, мог думать?

Я остался один. А мне не хотелось творить чудеса. А это говорило о том, что я в них верил, но ведь я же твердо решил в них не верить!

Ну, да. Эврика! А если слова будут не мои, а чьи-нибудь еще, значит, если чудо и произойдет, то сотворю его не я, ведь так? Даже если я чуть-чуть что-то и поменяю в стихах.

Вот так примерно я рассуждал — но логика не помогла мне развязать этот клубок противоречий. Ладно, не помогает логика — поможет Киплинг.

Нимфа уставилась на меня. Видно, она не могла поверить собственным ушам.

— Это я-то? Безжалостная?

— Да тебе же плевать с высокой колокольни на тех мужчин, которыми ты пользуешься, — сказал я. — Все одинаково, и не важно, что тобой движет.

— Чтоб ты знал, они мне не безразличны! Я стараюсь доставлять им столько же удовольствия, сколько получаю сама!

— Ну да, только ты не думаешь о последствиях.

Главное, я вот что понял: нужно стихотворение посильнее.

И побыстрее: нимфа опустила ресницы и подобралась ко мне поближе. За спиной я слышал стоны Фриссона. А нимфа запела — запела так, что все мои гормоны разом очнулись от спячки и помчались по крови, словно очумелые. Слов я не слышал, да они и не имели значения. Как это — не имели? Еще как имели!

Нимфа не спускала с меня глаз. Они, казалось, стали еще больше. А потом глаза ее наполнились слезами, слезы побежали струйками по ее щекам. Тимея отвернулась.

— Горе мне, — всхлипнула она, — как же я могла кого-то полюбить, я, которой ведомы только телесные услады!

Мне стало стыдно. У меня за спиной закричал Фриссон:

— Чародей Савл! Как можешь ты быть столь жесток к такой восхитительной женщине! Ты просто настоящий зверь! Дама, не плачьте! Не плачьте, ибо я успокою вас, утешу!

— Я не могла... — хныкала нимфа, — не могла смириться... потому что... есть один, которого я... Почему мне стало так больно... вот здесь... в груди?

Фриссон издал отчаянный вопль:

— Чародей! Ты убил мою мечту! Убил мою мечту побыть хоть несколько часов наедине с нимфой!

— Вот как? — Совершенно обескураженный, я перевел взгляд на поэта.

Нимфа же, заливаясь слезами, посмотрела на меня.

— О да, он прав, ибо я пылаю любовью к благородному монаху, что теперь живет в моем доме. Что ты наделал, чародей? Теперь я не могу больше и думать о том, чтобы соединиться с каким-нибудь другим мужчиной, кроме него, а он не соблазнится на мои чары! О! Откуда эта боль? — И нимфа прижала изящную ручку к своей чудесной груди.

— Это у нее сердце болит, — поставил диагноз Жильбер.

— Сердце? У нимфы? — в ужасе уставилась на него Тимея. — О нет, только не это!

А что? Смысл в этом был. Ясное дело — зачем духу плодородия, готовому совокупляться с кем и с чем угодно, привязанность к какому-то конкретному мужчине — для такого духа это настоящее несчастье и болезнь.

Я решил выразиться более четко:

Нимфа в ужасе распахнула глаза.

— Ты что это такое говоришь? Ни один мужчина не может приказывать мне — это я могу что угодно приказывать любому мужчине.

— Больше не можешь, — жестко заявил я. — Теперь только попробуй не послушаться.

— Я ухожу! — объявила нимфа и повернулась ко мне спиной.

— Нет, ты останешься, — торопливо проговорил я. Нимфа застыла на полушаге.

— Не могу... не могу решиться!

— Правильно, не можешь, — негромко сказал я. — Мое волшебство не дает тебе ослушаться.

На самом-то деле я только надеялся, что не дает, но ее-то мне с какой стати было просвещать?

— А я и сама умею колдовать! — вскрикнула Тимея. — Сейчас спою — и освобожусь!

— Ты бы лучше остереглась, — посоветовал я нимфе. — Только попробуй меня еще хоть капельку огорчить, за мной не заржавеет — я тебя еще душой снабжу.

Я, конечно, нагло блефовал — даже я, агностик, понимал, что сотворить душу под силу только Богу. Однако мое заявление заставило Тимею напрячься, и в ее глазах полыхнули огоньки страха.