Маг-целитель - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 102

— Ну, так про меня... говорят, — промямлил я и посмотрел на брата Игнатия. — Но я это делаю только тогда, когда ведьма готова покаяться и отказаться от занятий колдовством. Ты должна понять, что мое лечение не поможет, покуда ты служишь Дьяволу. И потом, какой мне прок лечить ту, которая в следующее же мгновение швырнет в меня пламенем?

— О, нет, я такого не сделаю! — выпалила ведьма и снова раскашлялась. Кашель у нее был лающий, все тело ее сотрясалось от его приступов. Откашлявшись, старуха прохрипела: — Я никогда не отплачу злом за добро.

— Тогда какая же ты ведьма?

— Не ведьма я! Я не хочу больше быть ведьмой! Я боюсь огненной пасти Ада, откуда вырываются языки пламени! — Старуха снова раскашлялась и обернулась к брату Игнатию. — А ты не священник ли? Тогда исповедуй меня, умоляю! Пусть я умру, пусть он меня и не вылечит даже, так хоть душа моя не будет вечно гореть в Аду!

Брат Игнатий долго не спускал с меня глаз, потом кивнул.

— Отойдем в сторонку, — сказал он. Старуха попыталась встать, но ее снова разбил кашель, и она не смогла подняться с колен. Она упала на спину, брат Игнатий подхватил ее, помог выпрямиться, дал нам знак рукой отойти и вынул из рукава епитрахиль. Перебросив полотнище через шею, он и сам опустился на колени рядом с рыдающей грудой лохмотьев. Он перекрестился и проговорил:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. В чем ты желаешь исповедоться, чадо?

Слово «чадо» изумило меня не меньше, чем епитрахиль. Я наклонился к самому уху Фриссона и сказал:

— А он, выходит, побольше чем «брат», а?

— Но он никогда и не говорил, что он не священник, — вполголоса отозвался поэт. — А какой болезнью страдает эта ведьма, чародей?

Я внимательно пригляделся к старухе, которая исповедовалась через час по чайной ложке — между приступами кашля.

— Трудно сказать без опроса и простукивания грудной клетки, но можно догадаться, что у нее туберкулез. Может быть, и воспаление легких, только сомневаюсь, что тогда она смогла бы ходить.

— Разве ее демон-покровитель не должен был защитить ее от таких страданий?

— Защитил бы, если бы у него была веская причина сохранять ей жизнь. А так — она ведь не из тех, кто заправляет политикой и вовлекает тысячи душ в служение Злу. Кто она такая? Мелкая сошка. С какой же стати продлевать ей жизнь? К тому же и душа ее так быстрее демону достанется.

По крайней мере объяснения такого сорта устроили Фриссона. Сам я не верил ни единому своему слову. Зато верил он, вот и приходилось говорить на понятном поэту языке.

— Легкие у нее полны жидкости, — продолжал я. — В них поселились крохотные существа, из-за них ее тело стало плохо работать, и в легких образуется гной. Скажи, мог бы ты что-нибудь такое сочинить, чтобы убить этих пакостных существ и осушить место их обитания?

Глаза у Фриссона слегка разъехались в стороны. Через пару мгновений он вынул кусок пергамента и принялся что-то черкать. Я услужливо подставил поэту спину и сказал:

— Как допишешь строчку, сразу произноси «Медлить нельзя».

Фриссон сопровождал написание стихотворения бормотанием. Я едва улавливал слова. Что-то там было насчет «чисто» и «сухо», но зато я своими глазами видел, что происходило с бывшей ведьмой.

Приступы лающего кашля, мешавшие ей исповедоваться, становились все реже и реже, к коже начал возвращаться румянец. Глаза утратили лихорадочный блеск, но не потускнели. Они сверкали здоровьем. Конечно, она не прибавила в весе — для этого ей надо было несколько раз плотно поесть. Несколько раз каждый день. Несколько раз каждый день в течение нескольких недель.

Наконец она замолчала и, дрожа всем телом, склонила голову. К тому времени у нее уже был такой здоровый вид, что я заключил: дрожит она от страха, что вдруг брат Игнатий не отпустит ей грехи.

А у брата Игнатия вид был очень и очень суровый. И нечему удивляться, если хотя бы половина из того, что он сейчас выслушал, была так ужасна, как я догадывался. Но Игнатий кивнул и завел со старухой тихий разговор. Она кивала, односложно отвечая ему, и с каждым ответом все больше теряла присутствие духа. Наконец монах довольно кивнул и начал короткий монолог. Я ничего не слышал, но догадывался: брат Игнатий наставляет бывшую ведьму в том, что ей следует делать в качестве наказания за грехи. Надо отдать старухе должное, она даже не дрогнула. Игнатий договорил, а старуха изумленно подняла глаза. А потом, к удивлению брата Игнатия, старуха начала молиться. Монах закрыл глаза, запрокинул голову и сам принялся молиться. Его молитва продлилась чуть дольше, чем молитва старухи, потом он произнес последние слова, перекрестил старуху, а она — вот это да! — сама перекрестилась! Склонила голову, что-то прошептала, встала на ноги, отвернулась, побежала...

Жильбер успел схватить ее за руку.

— Погоди минутку, дай ногам привыкнуть, а то упадешь!

— Ноги у меня окрепли! — восхищенно воскликнула старуха. — Слыхала я, что исповедь душеполезна, но чтобы она и для тела полезна была... — Потом, видно, до нее дошло, и она повернулась ко мне. — Это же ты, верно? Ты вылечил мое тело, как он — душу?

— На этот раз не я. — Я покачал головой и указал на Фриссона. — Благодари этого человека.

— О, благодарю, благодарю тебя! — запричитала старуха, бросилась к Фриссону и упала к его ногам. — Тысячу раз благодарю тебя, добрый человек, тысячу раз! Ты мне жизнь вернул, ты дал мне шанс покаяться!

— Я... я рад, — пробормотал смущенно Фриссон. — Но это все вот он меня научил! — И он указал на меня. — Мне бы самому никогда до такого не додуматься! Восхваляй мастера Савла!

— Восхвалю, восхвалю его! — Бывшая ведьма развернулась ко мне, прижав руки к груди, и мне пришлось здорово поторопиться, чтобы не дать ей впиться поцелуем в мои ботинки. — Мне никогда не отблагодарить тебя, никогда не восславить, как подобает! О, как же мне тебя благодарить?

— Помогай другим людям, — автоматически отозвался я. — Ступай по деревням и ищи тех, кому нужна помощь.

— Но я же больше не умею колдовать! Ох, если бы могла!

— Нет-нет, никакого колдовства, никакой магии, — поспешил я отговорить старуху. — Ты сама поймешь: достаточно всего-навсего самого обычного труда. Ну, конечно, можно выслушать чьи-то жалобы и постараться утешить страждущего А встретишь других ведьм — расскажи им, насколько улучшилось твое самочувствие после того, как ты отказалась от колдовства.

Бывшая ведьма удивленно посмотрела на меня, медленно поднялась на ноги. На лице ее застыло выражение твердой решимости.

— Что ж, да будет так, — сказала она. — Пока я дышу, я сделаю то малое, на что еще способна. Прощай, целитель! Каждое утро и каждый вечер я стану благословлять тебя в моих молитвах!

Она отвернулась и пошла по дороге, держась куда прямее, чем раньше. Вообще впечатление было такое, будто бы с каждым шагом сил у нее прибавляется.

Брат Игнатий встал рядом со мной и проводил старуху глазами.

— Прекрасная работа, мастер Савл, — сказал он. — Ты сегодня на славу потрудился.

Я пожал плечами.

— Просто не могу смотреть, когда кому-то больно, а я хоть чем-то могу помочь, святой отец. Но и вы, как мне кажется, потрудились славно.

— Я только выполнил свой долг. — Брат Игнатий сложил епитрахиль и убрал в рукав, покачав головой. — Она пришла ко мне, потому что боялась вечного проклятия. Как многие, она никогда не задумывалась об адских пытках, считала их ненастоящими, выдуманными — не задумывалась, пока смерть не подошла к ней вплотную.

— И тут она захотела продлить свою жизнь, чтобы успеть отречься от Ада.

— Да, но как только она подумала, что Ад — это нечто настоящее, она поняла, что страх никогда не покинет ее, что настанет день, и она окажется в Геенне огненной, в лапах у демонов.

Брат Игнатий покачал головой.

— Не сказал бы, что это самая лучшая причина, чтобы отказаться от колдовства и отречься от Сатаны, но хотя бы так.

— А вы бы предпочли, чтобы она захотела исповедоваться из чистого покаяния, да?