Чародей в ярости - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 44

Он снова согнулся, и глаза его распахнулись, глядя в пространство.

Род увидел, что в нем снова поднимается обида, и быстро вмешался, прошептав:

— Спокойно, спокойно. Это ведь было давным-давно.

— Вину я исправил. — Саймон снова выдавил из себя улыбку. — Я понял ошибочность поведения, я раскаялся и полностью искупил свой грех. Сбежав из своей деревни, я скитался, ослепленный яростью и горечью, не зная, куда несут меня ноги. Сорок миль, пятьдесят, сто — пока, наконец, измотанный ненавистью, я не свалился с ног в какой-то пещере и не уснул. Пока я спал, на меня повеяло каким-то утешающим бальзамом, успокаивая мой мятущийся дух. Проснувшись, я почувствовал себя посвежевшим, созданным заново. Удивляясь, случившемуся, я мысленно поискал силу, сотворившую такое чудо. И обнаружил кладезь святых мыслей, которые я невольно впитал в себя во сне. То была община святых братьев, обитавшая в монастыре, находящемся в сотне ярдов от пещеры, в которую я, благодаря везению, свалился от усталости.

Саймон уставился в пространство.

— Моя душа искала даваемого ими утешения и направила мои стопы к ним.

— Возможно, — согласился Род. — Но я думал, что в нашей стране есть только один монастырь — аббатство св. Видикона, на юге.

— Нет, есть и другой, здесь в Романове, хотя и не очень большой.

Род задумчиво кивнул. Он знал, что главный монастырь представлял собой конклав эсперов, знавших о внешней вселенной и о современной технологии и постоянно экспериментировавших со своими пси-способностями, пытаясь найти новые способы применять их. Не мог ли этот северный монастырь быть обителью того же типа? Может и нет, если они не заметили в такой близи смятенного духа Саймона. С другой стороны, они может и заметили...

— Значит простое пребывание поблизости от монахов исцеляло душу.

— В самом деле, их покой распространился и на меня. Я сделал метлу и подмел пещеру; устроил себе постель из веток и папоротника. Со временем я устроил там уютный дом и дал покою братии утешить мою ярость и наполнить душу. — Он улыбнулся, глядя в далекое прошлое. — Их душевный мир все еще пребывает во мне, столь глубоко он проник. — Он повернулся к Роду. — Через несколько недель, я принялся размышлять об их мире и спокойствии. Что служило его источником? Как они пришли к нему? Я прислушался к их мыслям внимательней. И из всех счел самыми чудесными те, которые рассуждали о травах и их воздействии. Поэтому я начал проводить много времени в головах у монахов, трудившихся в перегонной, получая жидкости и эликсиры. Я упивался каждым новым известием, каждой мыслью.

Когда время повернуло к зиме, я пристроил к своей пещере дверь, выдубил меха и сшил шубу. Сидел у костра и прислушивался еще внимательней, так как зима загнала монахов в обитель. Снега лежали глубокие, они не могли далеко отойти от обители. Тут даже друзья могли истрепать друг другу нервы. Братия созрела для раскола. Вспыхивали ссоры, и я жадно прислушивался к каждому крику, горя желанием увидеть, смогут ли они по-прежнему сохранить святость. Но меня удивило, ибо даже вспылив, монахи помнили о своих молитвах. Они прощали друг друга и расходились в разные стороны! — Саймон вздохнул, качая головой. — Каким чудесным это мне казалось!

— Чертовски верно! — прохрипел Род. — Как им это удавалось?

— Благодаря посвящению себя богу, — объяснил с блаженной улыбкой Саймон, — и благодаря постоянной памяти, что Он, Путь Его важнее их самих или их гордости, даже чести.

— Их чести? — одеревенел, уставясь на него Род. — Эй-эй! Не хочешь же ты сказать, будто они думали, что Бог желает им быть униженными!

Саймон покачал головой.

— Нет, совсем наоборот! Они уповали на то, что Бог такого не допустит!

Род испытал потихоньку накатывающее на него предчувствие. Он наблюдал уголками глаз за Саймоном.

— Как предполагалось ему это сделать?

— Дав им знать внутренне, какие деяния гоже совершать, а какие не гоже. И тогда, даже если человек воздерживался совершать какое-то деяние, которого от него ожидали другие люди, он все же мог считать себя достойным, хотя б собратья и глумились над ним. Таким образом, он мог гордо держать голову — ибо конечном-то итоге, унижение заключается в тебе самом, а не том, чем тебя покарали собратья.

Род нахмурился.

— Ты пытаешься сказать мне, что человек может спасти лицо, даже если все прочие презрительно тычут в него пальцами?

Саймон покачал головой.

— Такого не требуется. Если какой-то человек устранится от ссоры, а другой высмеет его за это, то первому нужно лишь сказать: «Мой Бог сего не желает», — и другой поймет, и будет уважать его за воздержанность. На самом-то деле первому, даже не понадобиться говорить этого вслух, нужно лишь сказать про себя, в душе.

— Мой бог повелел мне возлюбить ближнего своего. — Он посмотрел Роду прямо в глаза. — Ибо эта «честь», которой ты дорожишь, это «лицо», о котором ты говоришь, есть всего лишь твое мнение о себе. Обычно мы полагаем, что дело в том, как думают о нас другие, но это не так. Просто большинство из нас столь мало себя уважают, что мы считаем мнение о нас других более важным, чем свое собственное.

И почему нам нужно спасать свой лик — свое «лицо», каковое понятие означает всего лишь то, что видят в нас другие. Нам это известно только из того, что они о нас думают — так что наше «лицо», если толком разобраться, есть ничто иное, как мнение с нас других. Мы считаем, что должны требовать от других уважения, или не сможем сами себя уважать

Он, улыбаясь, покачал головой.

— Но это представление, как ты понимаешь, ложно.

— Если какой-то человек действительно придерживается о себе высокого мнения, то его не станет волновать, чего о нем думают другие, если он знает, что он хорош.

Сидевший в телеге Фларан нетерпеливо заерзал. Он следил за разговором издали, и ему похоже, не понравилось принятое им направление.

Саймон кивнул, пылая взором.

— Верно, верно! И все же способны на такое немногие. Немногие столь уверены в себе, что их собственное мнение значит для них больше, чем уважение всех остальных собратьев.

— Что означает, — подчеркнул Род — на самом деле они не столь уж сильно верят в себя — иначе им не требовалось бы устраивать такой спектакль из своего предполагаемого превосходства.

— Это верно, во всех смыслах. Нет, большинство из нас, чтобы иметь хоть какое-то собственное достоинство должны полагаться на чей-то авторитет, почитаемый выше нашего, подтверждающий наше мнение. Чем бы он ни был: законом, философией или Богом. Тогда, если ты вспылишь и занесешь руку сокрушить меня, а я, в гневе, положу свою руку на кинжал — один из нас должен отступить, чтобы обойтись без членовредительства.

— Да, — согласился Род. — Но что произойдет, если ни один из нас не захочет уступить? Мы же потеряем лицо, потеряем честь.

Саймон кивнул.

— Но если я могу сказать: «Я не ударю, ибо Господь мой велит возлюбить врагов моих» — тогда я смогу убрать свой кинжал в ножны, отойти, и не снижать свое мнение о себе. — Его улыбка стала теплее. — Таким образом, да будет мне Бог «спасением лика».

Род медленно кивнул.

— Я могу понять, что из этого выйдет. Но тебе требуется быть настоящим верующим.

— В самом деле, — вздохнул Саймон, и покачал головой. — Эта задача для святого, друг Оуэн, а я не из таких.

У Рода имелось на этот счет собственное мнение.

— Достаточно было и покоя монахов, коим я настолько проникся, что когда наступила весна, и ко мне пришел селянин, умоляя вылечить его корову, которая должна была отелиться да заболела — я от своего одиночества очень обрадовался его обществу.

Я перегнал ему нужные травы и отправил его домой. Через несколько недель явился еще один, а потом еще, и еще. Я приветствовал их общество и старался завоевать их приязнь — и все же не завоевал того, чему научился у любезных братьев — что сами люди важнее их действий или неосторожных слов. Таким образом я научился обуздывать свой гнев, и никогда не открывать в сердцах ничего, что я мог узнать из их мыслей. Ох, и нелегкие же то были времена: хотя уста их разговаривали вежливо, в головах у них могли быть оскорбления того, к чьей помощи они прибегали. — Он улыбнулся, позабавленный воспоминаниями о самом себе, солидном трактирщике в роли рьяного анахорета.