Театр теней. Новые рассказы в честь Рэя Брэдбери (сборник) - Мино Джо - Страница 67

Он подмигнул малышу.

– Но только не меня.

Закончив с подносом, малыш улыбнулся. Толстяк всегда говорил очень интересно, и малыш часто улыбался. Вернувшись домой от толстяка, он иногда записывал эти – сам толстяк называл их «перлами крупногабаритной мудрости» – изречения своего необъятного друга. Толстяк говорил с ним как с настоящим человеком, а не как с ребенком, над которым все смеются или сюсюкают невыносимо писклявым голосом. Малышу это нравилось. Очень нравилось.

– Ну, чего же ты застыл, разинув рот? – спросил толстяк. – Господи, даже Федор Евтищев, более известный как «собаколицый мальчик Джо-Джо», и тот не таращился с таким отсутствующим видом, как ты сейчас. Давай, присоединяйся, накладывай себе. У тебя молодой, растущий организм, пора начать наш роскошный банкет!

А как толстяк ел! Незабываемое зрелище. Каждый кусок пиццы, каждую порцию жареных овощей, каждую полоску чесночного хлеба, ложку пудинга или тонкий кусочек пахлавы он изучал с пристальным вниманием ювелира, рассматривающего редкий и ценный камень. Иногда он даже прерывал исследования, чтобы выдать нечто вроде:

– Хруст пиццы похож на отголоски далекой грозы летней полночью, когда ты еще достаточно молод и веришь, что где-то там, в небесах, скрываются корабли марсиан…

Или:

– Ничто, я повторяю, ничто не сравнится с жарким духом еще теплой, только что из печки, буханки хлеба, разломленной пополам; такое удовольствие – представить, как бабушка пекла его всю ночь, потому что ты у нее в гостях, а ей уже некому печь после кончины дедушки…

Или:

– Ощущения от первого глотка холодного лимонада – словно чудесная ледяная птица расправляет крылья у тебя в груди, передавая тебе дар полета, и с каждым глотком ты поднимаешься все выше, оставляя позади всю людскую жестокость…

Или:

– Смертный грех, когда человек быстро проглатывает бесподобный, поистине изумительный чизбургер; неважно, ешь ли ты в ресторане или дешевой забегаловке: кто-то взял на себя труд приготовить его своими руками, и этот труд нужно уважать, даже если повар никогда не узнает, как ты восхищен его умением обращаться с грилем и лопаткой.

Не только рассуждения, но сам звук трапезы толстяка был подобен музыке: мягкое чавканье больших губ, сопровождаемое литаврами столовых приборов; глубокий бас периодических отрыжек; длинные гобойные ноты меланхоличного бурчания в желудке; и триумфальные глиссандо рояля в финале симфонии в момент, когда толстяк убирал салфетку, откидывался на подушки и удовлетворенно вздыхал.

Сегодняшняя трапеза не была исключением, но в этот день толстяк, казалось, светился изнутри от каждого прожеванного кусочка, каждой облизанной ложки, каждой крошки, подобранной с кончиков пальцев. Малыш подумал, что в жизни не видал более счастливого человека, но, почти закончив трапезу, толстяк остановился, словно увидев где-то вдалеке нечто невероятно угнетающее.

– Должен признаться, мальчик, это, без сомнения, была лучшая последняя трапеза, которую только можно пожелать, и разделить ее я не хотел бы ни с кем другим.

– Последняя? – спросил малыш, чувствуя, как сжимается его желудок и комок подкатывает к горлу.

– Боюсь, что так. Пора мне заснуть вечным сном, протянуть ноги, увидеть свет, найти поля удачной охоты, отправиться к праотцам и порвать гарантийный талон. Будь добр, передай мне вон тот черный футляр с тумбочки.

Малыш послушался и спросил:

– А что там?

– Для всех, кому придет в голову поинтересоваться – а таких будет немного, – это мои диабетические инъекции.

– Но там… не они, ведь так?

Толстяк улыбнулся.

– Видишь? Ты в который раз доказываешь, что я в тебе не ошибся. Смышленый, умный мальчик. Добрый, смелый – как ты запутываешь следы, добираясь сюда, не давая им возможности найти этот дом. Если бы они вошли сюда и увидели, что я достиг размеров небольшой планеты, то поняли бы, что я и не пытался стать эстетически установленным, и поместили бы меня под арест. Не думай, мальчик мой, что и ты избежал бы сурового наказания, хотя, думаю, оно и рядом не стояло бы с тем, что обрушилось бы на мою голову, как проклятие с небес. Они, без сомнения, распорядились бы разобрать одну или две стены моего дома, чтобы крану было удобнее вытащить меня наружу и водрузить на платформу грузовика. Я отказываюсь подвергаться публичному унижению, чтобы меня поднимали в воздух, словно какого-то вьетнамского слона, и везли в одно из этих «исправительных учреждений», где меня, в конце концов, усыпили бы, как бродячую собаку. Нет, спасибо большое, мне такого не надо.

Он раскрыл футляр и вынул первый из трех шприцов.

– Если мне уготован подобный конец, то лучше я уйду со сцены по собственному сценарию.

Введя в вену содержимое первого шприца, толстяк взглянул на своего последнего сотрапезника и сказал:

– Позволь мне признаться, что для меня было большой честью и удовольствием проводить время в твоей компании, дорогой разносчик и мой лучший друг.

– Правда? – ахнул малыш. – Я ваш лучший друг?

– Лучше не бывает, – ответил толстяк, вдвигая поршень второго шприца. – И я буду скучать по тебе до скончания времен.

– Я тоже буду скучать. Вы мой единственный друг.

Глаза толстяка подернуло поволокой.

– Гляди ж ты, барыга не соврал, сказав, что это самая сильная дрянь из всех, что есть в продаже.

Он взял третий шприц.

– Послушай меня. Когда я усну, никому не сообщай хотя бы день. Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тебе верю. Хочу, чтобы тебе хватило времени… времени…

– На что? – Голос малыша дрожал, словно он действительно был плаксивым слабаком, как все говорили. – Времени на что?

Толстяк схватился за длинную и тонкую серебряную цепочку, висевшую на шее, и аккуратно сорвал ее. На цепочке болтался ключ.

– Времени, чтобы ты взял из этого дома все что угодно. Книги, фильмы, музыкальный центр, все. А потом с этим ключом ты пойдешь в банк. Я уже все устроил. Служитель отведет тебя к моей банковской ячейке. Этот ключ от нее.

– И что в ней?

– Три вещи… Да, кстати, бог троицу любит… – Толстяк сделал третью инъекцию. Его начало трясти, он протянул руку и сжал обе руки мальчика.

– Три вещи: конверт с деньгами, много денег, не помню, сколько именно, но, поверь мне, порядочно, и все они твои. Кроме них, в ячейке лежат еще две вещи, которые я берег всю жизнь: потертая книга с записями рецептов и стихотворений моей бабушки, ее замечательных, смешных, печальных, одиноких стихов, и надорванное черно-белое фото похожего на тебя маленького мальчика вместе с родителями, радостными и гордыми, снятое в день, когда он впервые отправился в школу. Мальчик выглядит счастливым, сильным, готовым покорить мир, поскольку, видишь ли, его тело было эстетически приемлемым и все его мечты и надежды просто ждали момента, когда он решит их воплотить. Он готов покорить мир, прожить жизнь, полную приключений. Каждый день просыпаться со смехом и засыпать с песней, никогда не останавливаться, не грустить, мчаться на полной скорости, чтобы нестись к горизонту, как беспечный безумец, и пить небо из золотого кубка. Ты не увидишь и намека на предательские железы, которые позже замедлят это тело и, в конце концов, совсем остановят. Пусть оно будет у тебя. Вставь фотографию в скромную, но красивую рамку, и пускай висит на солнечной стене, где все смогут видеть лицо этого мальчика и слышать утреннюю песню и вечерний смех. Ты сделаешь это?

Малыш не мог произнести ни слова и просто кивнул.

– Конечно, сделаешь, я и не сомневался. – Хватка толстяка ослабла, руки тихо скользнули на постель. – Я засыпаю.

Его голова упала набок, но глаза вдруг открылись.

– И еще одно, – прошептал он. – Помни, никто не осмелится тебя дразнить, если ты научишься давить авторитетом. Ха! Остался еще порох…

С этими словами он уснул, напевая под нос песенку, которой малыш не знал.

Через несколько минут малыш вытер глаза и высморкался. Он потянулся, чтобы поцеловать толстяка в щеку, и тихонько ушел. Но предварительно собрал в коробку нетронутые куски пиццы.