Цветы на снегу - Грунюшкин Дмитрий Сергеевич - Страница 15

Он щелчком запустил окурок в огонь. Анна поймала его руку.

— Простите еще раз, что я так бесцеремонно лезу в вашу жизнь.

— Уехав в ночь с незнакомым мужчиной, женщина имеет право узнать о нем побольше, — лукаво улыбнулся Кирилл Ильич.

— Тогда еще один нескромный вопрос. — Анна заметила на руке у Кирилла глубокий шрам между большим и указательным пальцами, под заросшей тканью которого виднелось несколько синеватых пятен. Она поняла, что это татуировка, но не выведенная аккуратно у косметологов, а грубо и болезненно вырезанная. — Вы сидели?

— Конечно, — расхохотался Кирилл Ильич. — Довелось. Часа два сидел после драки в парке в милицейском участке. Мне тогда пятнадцать лет было. Я же из Сокольников. Представляете себе Сокольники пятидесятых годов? Мимо судьбы дворовой шпаны не мог пройти никто, кроме абсолютных маменькиных сынков. А уж маменькиным сынком я точно никогда не был. Спас наш участковый Степан Иваныч, дядя Степа, как мы его называли. Он смог мне объяснить, что это моя последняя остановка перед тюрьмой. Дальше будет только искалеченная судьба и позор родителей. И я смог остановиться, хотя переломить уже начатый путь было очень непросто. В тот раз меня просто выпороли в участке и выгнали на улицу. Из тех, кто не остановился, большинство кончили жизнь в тюрьмах. А тех, кто сумел и в тюрьме остаться сильным, — убили чуть позже, в девяностых. Кстати, с некоторыми из них я умудрился сохранять приятельские отношения. А наколка эта… Все в те же десять лет, когда мы сочли себя взрослыми и когда я начал курить, мы сделали себе наколки с именами любимых подруг. Как сейчас помню — Любочка! Ангельское создание с огромными глазами и льняными локонами. Она бросила меня в двенадцать ради мальчишки из соседнего двора, который был старше меня на пять лет. И тогда я вырезал ее имя из себя перочинным ножом. Романтично, правда? Но это еще ерунда. Вот Сашка, мой друг, под веянием моды выколол себе на груди Сталина. А поскольку художники из нас были те еще, то он потом легко выдавал его то за Чапаева, то за Буденного, то за Ленина, то за собственную жену.

Наконец в доме потеплело. Кирилл Ильич быстро накрыл стол с немудреной закуской, достал прихваченные из бистро бутылки вина. И еще долго они просидели, разговаривая, прислушиваясь к треску поленьев в камине и завываниям снова разошедшегося на улице ветра.

Под Новый год всегда случаются чудеса, думала Анна Петровна. И хотя до праздника оставалось еще несколько дней, она была уверена — сказка уже начинается и все плохое скоро останется позади, в уходящем году.

9

А в доме Кирилла Ильича все плохое только начиналось. Провозвестником черной полосы стал самый младший домочадец, Артемка, решивший все расставить по своим местам и каждому указать место в семейной иерархии. В отсутствие прадеда должность главы семьи, по мнению Артемки, переходила в его руки, а остальным следовало позаботиться об исполнении его желаний. Но эти слабообразованные жители квартиры в упор не собирались понимать, чего он хочет.

Они метались по всему дому, как аквариумные рыбки, которым в их тихую заводь пьяные гости вылили стакан спирта. Натыкались друг на друга, ругались между собой, проклинали деда, плохую погоду и президента. Включали ему музыку в надежде, что она его заинтересует или, паче чаяния, убаюкает. Вот глупые, ну не любит Артемка ни Курта Кобейна, ни хип-хоп, ни тем более Катю Лель! Нет чтоб «Йестедей» «Битлов» запустить. Или самим что-нибудь башкирское спеть.

Сказки начали читать, только ни одну, даже «Колобка», до конца не помнят. Дед вон, хоть и старый, а память лучше, чем у этих. Бывало, достанет свой старый учебник по сопромату, начнет читать — через три минуты вырубаешься.

Трясти кровать начали, типа — укачивают. А подушку по-человечески положить? А силы свои соразмерить? Пять минут затылком об спинку кровати стучался — еще бы не орать! Соску где-то дедову откопали! А еще говорили — нельзя, прикус неправильный будет! Припекло, сразу все можно стало. Тьфу на нее! Вернее — ее саму. Тьфу на пол, да подальше, чтоб не нашли.

Ведь человеку просто хочется есть!!! Но только нормальной еды, а не той гадости, что они ему наготовили. Горелую несоленую кашу даже собака без водки жрать не станет, а они хотят наследника ей отравить!

— Да что ж он вытворяет, а? Демон! — Даша накрыла голову раскрытым учебником и попыталась зажать им уши. — Время уже три часа ночи доходит! У меня завтра последняя лекция, мне нельзя ее пропустить, препод на экзамене сожрет живьем. Я и так за полгода у него раза три была. Роман, ну сделай же что-нибудь со своим сыном!

— С твоим сыном, ты хотела сказать? — рявкнул осунувшийся парень, лихорадочно рывшийся в столе.

— Что ты хочешь сказать? — вскинулась Даша.

— Да ничего я не хочу! Только крикун этот твой стопроцентно, а вот насколько он мой — я могу лишь догадываться.

— Вот ты говнюк! — подскочила его жена. — При первой трудности готов от сына отказаться!

— Да заткнись ты! Сиди, учи свои уроки, мне, типа, учиться без надобности!

— А не фиг было на дискотеку ходить!

— Блин, а разве не ты у деда бабло вытрясла на танцульки?

— Не лови меня на слове! И что ты в столе роешься?

— Градусник ищу.

— На фига тебе градусник?

— Тебе не кажется, что этот маленький засранец болеет? Хочу померить температуру.

— Мне кажется, что он просто издевается. Ты посмотри на его морду лица!

— А чего — красная, сморщенная. Переорал, явно.

— В глаза смотри, в промежутках между воплями. Взгляд глумливый!

— Прям как у тебя, когда ты со своими родичами разговариваешь, — ухмыльнулся Роман, достав наконец, градусник, завалявшийся где-то в дальнем углу ящика с нижним бельем Даши.

Он подошел к кровати сына, держа градусник, как кинжал. Ребенок настороженно примолк, опасливо косясь на отца.

— Забздел, — констатировал Роман.

— Чего ты хочешь с ним сделать? — привстала со своего места Даша, в которой взыграл материнский инстинкт.

— Я же сказал — температуру хочу померить!

— И как ты собираешься этот процесс произвести? Сунешь под мышку и свяжешь? Он же его выкинет тут же!

Роман задумался, стоя у кроватки. Артемка по-прежнему тревожно глядел на него, ожидая подвоха.

— Ну-у, — покрутил градусник в пальцах Роман, — в Германии, я слышал, градусник в рот суют.

— Ага, засунь, конечно. Видел, что он с соской натворил? Разгрызет в один момент. Ртути наглотается — будет у нас жидкий Терминатор.

— А в Америке вроде в задницу засовывают…

— Что-о-о-о?! — Даша даже учебник отбросила. — У меня семья не авангардная, и я тоже старорежимного воспитания. Ты мне эти нетрадиционные штучки брось!

— Тьфу ты! Дура, прости Господи! Умеешь же увидеть во всем такой смысл, которого самый извращенный ум не вообразит.

Роман нервно засмеялся.

— Весело? — поинтересовалась Даша.

— Просто подумал, как хреново быть немцем в Америке. По привычке сунешь градусник в рот — а он только что сама представляешь откуда!

Отец голосистого малыша присел рядом с сыном, надеясь, что тому надоело сотрясать стены децибелами. Артемка смекнул, что его здоровью больше ничего не угрожает, сделал пару коротких вздохов, сморщил нос, прикрыл глаза…

— Не-е-ет! Только не это! Хватит! — взмолился Роман, но ребенок был непреклонен, и через секунду ночную квартиру сотрясли новые рулады растущего организма.

Даша со стоном рухнула на диван. Похоже, не оставалось шансов не только подготовиться к занятиям, но даже элементарно выспаться. Или хотя бы просто чуть-чуть поспать.

Дверь в комнату рывком распахнулась. На пороге, сверкая глазами, кутаясь в незастегнутый халат, стояла Жанна. Она едва сдерживала ярость, дыхание было тяжелым и прерывистым, ноздри раздувались, пальцы побелели, вцепившись в отвороты халата.

Где-то по темному коридору, чертыхаясь, прошлепал голыми пятками по паркету Евгений. На кухне раздался грохот переворачиваемой посуды и его сердитое бормотание.