В двух шагах от войны - Фролов Вадим Григорьевич - Страница 12

Комиссия долго и придирчиво осматривала, обстукивала, обслушивала меня, и наконец самый главный врач сказал:

— Что ж, могло бы быть и хуже. В общем-то ты вполне здоров, а силы в твоем возрасте довольно быстро восстанавливаются. Но имей в виду, что, если бы не капитан Громов, мы бы еще оч-чень подумали. Он сказал, что за тебя отвечает, так смотри не подведи ни его, ни нас. Езжай в свою экспедицию, моряк — с печки бряк.

Эх! И спасибо же вам, капитан Громов.

7

В конце мая капитану Замятину был вручен приказ от базы Управления рыбной промышленности — так теперь назывался Тралфлот. В приказе говорилось о том, что «капитану РТ-9» «Зубатка» после переоборудования первого большого трюма под жилье и бытовые помещения, ремонта главной машины и вспомогательных двигателей взять полностью в бункера уголь, часть снабжения экспедиции, получить по нормам продукты, принять на борт 140 подростков — участников яично-птичьей экспедиции на Новую Землю. Оформить портовые документы и 5 июля 1942 года выйти в район формирования каравана, следующего с торговыми грузами по своему назначению. Там взять на буксир парусное судно «Азимут» и комбинированное парусно-моторное судно «Авангард». Следовать с караваном до горла Белого моря, после чего идти самостоятельно до становища Малые Кармакулы на Новой Земле».

С первых чисел июня на факторию начали прибывать участники экспедиции, а когда кончились экзамены в школах, почти все сто сорок мальчишек были уже на месте. Временно, до окончательного оборудования судна, их размещали в бараках, но кто хотел, мог уходить ночевать домой.

Павел Петрович любил детей, особенно мальчишек — как-никак, у самого подрастали двое, — но тут, поглядывая на эту шумную, беспокойную ораву, он даже немного растерялся.

— Как-то управимся с ними? — спросил он Громова.

— Ничо, Павел Петрович, не в таких переделках бывали. Управимся! бодро ответил Громов, хотя и сам-то был явно «не в своей тарелке». — Ты вот что, капитан, давай занимайся своими делами, ремонтом и прочим, а с этими я уж сам. Перво-наперво надо их делом занять, утихомирятся маленько.

Замятин сочувственно покачал головой.

— А ты не сомневайся, — запальчиво сказал Громов, — шелковые будут. Да у меня и подмога кой-какая есть: боцмана опытного прислали, а завтра и комиссар должен прийти. Сдюжим.

Для начала Громов вместе с боцманом Семенычем — огромным бородатым мужиком в брезентовой робе и с вечной трубкой под носом — собрал всю свою буйную команду на причале.

— Значит, так, — строго начал он, — кто думает, что он сюда прохлаждаться али скакать, как козел, пришел, тот пусть сразу отчаливает. Ясно?

Поднялся такой гвалт, что у Афанасия Григорьевича заложило уши и он только поднял руку. Но тут же за его спиной будто гудок прогудел — это подал свой голос Семеныч.

— Тихо-о-о! — протрубил он, и ребята в изумлении сразу замолчали.

— Орать-то вы бойки, а вот как в работе? — продолжал Громов.

— А мы работы не боимся, — с опаской поглядывая на боцмана, сказал крепкий, рослый паренек, Саня Пустошный.

— Что делать-то надо? — спросил Антон Корабельников.

— Это другой разговор, — весело сказал Афанасий Григорьевич. Работы — выше головы, и сделать ее надо быстро. Кто топором, пилой, рубанком орудовать может? Ну, ну! Не галдеть! Подними руки.

Руки потянули вверх почти все.

— Молодцы, только так много не надо. Боцман отберет человек двадцать. С ним пойдете трюм оборудовать. Другие плотники со мной пойдут — в бараке надо кухню и столовую временную наладить: с послезавтра питаться будете здесь — экспедиционный паек вам назначен. Другие, кто поздоровее, на подноску материала пойдут. И остальным найдется работа — будете на фактории пока помогать, им тоже руки нужны. Вот пока что и все. Сейчас отдыхайте, а завтра с утра и приступим.

Следующим утром боцман Семеныч вооружил свою бригаду инструментом и повел ее в главный рыбный трюм. Здесь было темновато, сыро и сильно пахло рыбой.

— Ф-фу, — брезгливо сказал кто-то, — рыбищей воняет.

— И здесь еще жить! — поддержал его другой.

— А они думали, тут аромат магнолий будет! — насмешливо сказал черноволосый парнишка с хитрыми, веселыми глазами.

— Каких еще ман…голий? — спросил Колька Карбас.

— «Ах, аро-омата цвэ-э-тущей магнолии мне-е не забыть, не-е за-абыть никогда», — пропел парнишка тонким голосом.

Это было неожиданно, и все засмеялись.

— Ты кто такой? — улыбаясь, спросил парня Антон.

— Славка. Славка Крижевский, — сказал парень и гордо добавил: — С Одессы.

— Одесса-мама, — сказал Арся.

— Точненько! Она самая, — обрадовался Славка и протянул Арсе руку. Уй-уй, — заверещал он, — этот полярный медведь чуть не сломал мне мои музыкальные пальчики. Вы все тут такие?

— Кончай веселье, — загудел боцман.

— Дядечка, — не унимался Славка, — а вы нас в море не покидаете?

— Рази на наживку тресковую, — ухмыльнулся Семеныч, — на язык-то ты востер…

— Товарищ боцман, — уже серьезно сказал Славка, — мне моя любимая бабушка говорила: если вы не очень любите, когда посуда пахнет рыбой, ее надо мыть только холодной водой.

— А это правильно, — воодушевился боцман, — значит, будем мыть трюм забортной водой, раз ктой-то такой чувствительный.

Нельзя сказать, что мытье трюма было веселой работенкой, но все же под шуточки и песенки одессита Славки ее сделали за день.

На следующий день на палубе уже громоздилась куча бревен и досок, и под началом того же Семеныча ребята начали строить в трюме трехъярусные нары.

Димка Соколов, который вспомнил, что когда-то в школе делал табуретки, тоже был здесь. Но одно дело стругать на удобном верстаке легким и острым рубанком небольшой брусок, другое — стоя на коленях, шваркать здоровенным плотницким стругом по лежащей на палубе большущей суковатой доске. Рубанок спотыкался о сучки, стружка забивалась внутрь, и ее чуть не каждую минуту приходилось выковыривать, спина ныла, и соленый пот щипал глаза. Стиснув зубы, Димка продолжал мучиться, яростно чертыхаясь про себя. Рубанок вдруг соскочил с очередного сучка и поехал по доске, а Димка шлепнулся носом вниз, и тут же услышал чей-то сиплый смех. Встав на колени, он увидел Баланду. Тот, лениво развалившись, лежал на палубе в тени от ходовой рубки.

«А этот еще как здесь оказался?» — с удивлением подумал Димка.

— Чо, питерский, это тебе не за маменькин подол держаться, осклабясь, сказал Баланда.

«Зараза!» — ругнулся про себя Димка, но ничего не сказал и снова с остервенением схватил рубанок. Баланда захихикал, но тут же замолчал: над ним стоял Антон.

— Ты лучше, чем хиханьки строить, взял бы да показал, как надо, хмуро сказал он.

— А что? — с вызовом спросил Баланда. — Думаешь, не могу?

— Трепло ты, — сказал Антон спокойно.

— Я — трепло?! — Баланда вскочил с палубы, подошел к Димке и выхватил у него рубанок.

Потом он упер доску в кнехт и начал стругать ее не с того конца, с которого стругал Димка, а с другого. Рубанок быстро бегал взад-вперед, светлая широкая стружка, шурша, скатывалась на палубу. Баланда поработал недолго, но в том месте, где он стругал, доска была ровной и блестящей. Он звонко хлопнул ладонью по ее поверхности и встал с колен.

Димка тоже потрогал доску и посмотрел на Баланду с завистью и уважением.

— То-то! — хвастливо сказал Баланда. — Ты ее, доску-то, против шерсти ковырял, а ее по слоям надо. Салага.

— Ты и топором так умеешь? — спросил Антон.

— Умею, — тем же тоном ответил Баланда, — а чо?

— Айда в трюм. Там стойки надо рубить. Покажешь.

— Показать? Это можно, — снисходительно сказал Баланда и, небрежно загребая ногами, пошел к люку.

— Слушай, а как он-то здесь оказался? — спросил Димка Антона.

— Мало ты еще понимаешь, Соколов, — непонятно ответил Антон и тоже отправился в трюм.

Димка со злостью пнул ногой доску. Постояв немного, он снова взялся за рубанок, и дело, как ни странно, пошло веселее.