Жребий викинга - Сушинский Богдан Иванович - Страница 84

Под угрозой того, что они будут изрублены тут же, в покоях, сразу несколько стражников подтвердили, что Гаральд арестован то ли по приказу, то ли с согласия Феодоры и завтра должен быть публично ослеплен как участник заговора против императрицы. А вот куда его увезли на повозке Феодоры, этого они не знают.

К счастью, долго искать Феодору не пришлось, она как раз прибыла во дворец. Увидев на пороге своего императорского кабинета сестру, она принялась сдержанно поздравлять ее с коронацией, на которой не могла присутствовать, так как неважно чувствовала себя, однако Зоя прервала соправительницу и набросилась на нее с такой воинственной и грязной бранью, что даже норманны почувствовали себя неловко.

Сама Зоя тоже как-то неожиданно усмирила свой гнев и, приблизившись так, словно хотела вонзить в живот сестре кинжал, прокуренным мужским голосом прохрипела:

— Ты сейчас же садишься со мной в повозку, и мы едем освобождать принца Гаральда. Если ты откажешься сделать это, я прикажу стражникам насыпать тебе во влагалище угли из камина, а затем, уже полусожженную, тебя посадят на раскаленную жаровню, на всеобщее обозрение. Здесь же, у фонтана. Евнух! Неси сюда угли!

Феодора, очевидно, ни на мгновение не усомнилась, что сестра свою угрозу исполнит, поэтому, как только сладострастно улыбающийся евнух-телохранитель Зои поднес к ней совочек с горящими углями, чуть не упала в обморок. Императрица знала, что делала: в юности Феодора обожглась кипятком и после этого панически боялась огня.

Через несколько минут, все еще находясь в полуобморочном состоянии, Феодора не только согласилась освободить вождя норманнов, но и заверила, что публично признает старшинство своей старшей сестры-императрицы во всех государственных делах. А еще она клятвенно обещала заверить константинопольцев, что, если Зоя выйдет замуж за достойного, благородной крови человека, она не будет препятствовать его восхождению на трон[105].

Получив эти заверения в присутствии полусотни свидетелей, расстриженная монахиня-императрица победно ухмыльнулась: на такой эффект она не рассчитывала, даже мечтать о нем не могла.

Везти командира варяжской гвардии в городскую тюрьму соратники Феодоры не решились, поэтому его упрятали в подземелье одного из замков, на площади возле которого и намеревались завтра судить и ослепить. Пока императрицы добирались до этого замка, у двери на коленях уже стояли трое инициаторов подлого ареста, которые были доставлены сюда конными стражниками.

— Но все равно Гаральд должен покинуть столицу, — пролепетала Феодора, когда, разбросав выводивших его стражников, могучий викинг вырвался на волю, уже вооруженный мечом одного из поверженных охранников. — Утром во всех частях города, на всех рынках было объявлено, что завтра станут ослеплять заговорщика-чужеземца, так что народ может потребовать суда над ним. Поэтому принцу лучше бежать, — увещевала она сестру, прячась за спинами своих стражников.

— Ты просто боишься оставлять здесь варяжскую гвардию, — презрительно бросала ей в лицо Зоя, — которая всегда будет укрощать буйный нрав бунтовщиков, приведших тебя к трону и не желающих видеть на троне меня.

— Не скрою: действительно опасаюсь этого. Гарантией с моей стороны будет служить публичное признание твоего старшинства и признание в качестве первоправителя твоего супруга, которым, скорее всего, как я понимаю, станет Константин Мономах. Ты же, в свою очередь, должна избавить страну от наемников принца Гаральда. Уверена, что так будет справедливо.

Зоя немного поколебалась, а затем обратилась к стоявшему во главе своего ощетинившегося мечами норманнского отряда конунгу:

— Признаю, принц Гаральд, что даже своим пленением вы помогли моему окончательному восшествию на трон. Знаю также, что моя сестра предлагала вам себя в виде царствующей супруги, чтобы таким образом окончательно оттеснить меня, но у вас хватило мудрости не поддаться на эти уговоры.

— Да, я предлагала принцу стать моим супругом, — почти вызывающе подтвердила Феодора. — И даже сейчас не отказываюсь от этого предложения.

Взглядом, которым Зоя окинула свою сестру, обычно удостаивают юродивых, попрошайничающих на паперти. Но при этом не произнесла ни слова.

— Однако вам лучше сегодня же выйти на своем судне в море, — пересилив гнев, снова обратилась она к Гаральду. — Не бежать я вам предлагаю, а достойно уйти. Вас будет сопровождать судно нашей морской стражи. Там вы подождете остальные суда флотилии, которые приведет конунг Гуннар. На них будут те деньги, которые казна обязана выплатить вам в связи с окончанием срока найма, и еще запасы продовольствия, свитки корабельной парусины и всевозможных тканей, а также какое-то количество трофейного оружия, которое вам понадобится для похода в Норвегию.

— Считаю, что это будет справедливо, — признал Гаральд.

— Кроме того, моя сестра Феодора, точнее, наша благочестивая монахиня Феодора, — повернулась Зоя лицом к соправительнице, — передаст Гуннару сундучок с золотом и драгоценными камнями из личной сокровищницы в виде компенсации за минуты позора, пережитые вами во время ее унизительного сватовства; а также за некоторые неудобства, доставленные вам ночью, проведенной в темнице.

Норманнские конунги понимающе ухмыльнулись.

28

Это было захватывающее зрелище: почти три десятка судов, выстроившись друг за другом, подходили к киевской пристани под красными четырехугольными парусами. При свете яркого утреннего солнца паруса казались багровыми; щиты, которыми были увешаны борта, переливались радужным разноцветьем, а клинки поднятых вверх мечей, которыми викинги приветствовали встречавшего их великого князя Ярослава со своим семейством и свитой, вспыхивали маленькими искристыми фейерверками.

— На берег ваших владений, великий князь, мы ступаем с таким же волнением, с каким ступали бы на родную нам землю, — молвил Гаральд, почтительно склонив голову перед Ярославом Мудрым.

— Мы тоже принимаем вас как близких людей, — сдержанно заверил его правитель Руси, рассматривая повзрослевшего, раздавшегося в плечах норманна. — Тем более что вскоре мне вновь понадобятся мечи твоих викингов, конунг.

— А мечи ваших воинов, возможно, понадобятся мне в Норвегии. Но все это будет потом, а пока что… — выразительно взглянул на стоявшую чуть в сторонке, на небольшой возвышенности, рослую златокудрую норманнку, в чертах лица которой теперь уже с трудом узнавал свою воспетую в песнях-висах Елисифь. — Неужели есть что-то, что вновь позволит вам запретить мне назвать вашу дочь своей невестой? — прямо, без обиняков, поинтересовался он.

— Ты, конечно, уже конунг; слава о тебе, как воине, гуляет теперь по многим землям, однако своей, «коронованной» земли, у тебя по-прежнему нет, — с улыбкой напомнил князь о том, что главное условие, которое он в свое время выдвинул, все еще осталось невыполненным. — Но теперь ты — настоящий воин и достаточно богат, я бы даже сказал, очень богат. Причем уже сегодня сможешь убедиться, что все те сокровища, которые твои викинги доставляли в Киев, сохранены.

— Так что теперь я могу?..

— О нет, выдавать своих дочерей по принуждению у нас, князей-русичей, не принято. Поэтому теперь постарайся уговорить княжну Елизавету так же убедительно, как уговорил меня, — с отцовской лукавинкой во взгляде ответил великий князь. — Правда, первая ваша встреча выдастся короткой: тебя и конунга Гуннара я приглашаю во дворец, на княжеский пир. А вечером, в форте Норманнов, который сохранился со времен вашего пребывания в Киеве, будет устроен пир для твоих воинов.

Лишь после разговора с князем Гаральд подошел к терпеливо дожидавшейся его Елисифи. Теперь он пристальнее присмотрелся к чертам ее лица. Они показались ему совершенными в своей красоте, причем совершенными настолько, что впечатления от них превосходили все те лики, которые являлись ему в самых смелых грезах и фантазиях.