Теории сознания - Прист Стивен - Страница 34

Человек может знать значения слов типа "образ", "боль" и "ощущение", ничего не зная о неврологии и даже, возможно, не зная о наличии у него мозга. Из чего следует, что ни в коей мере значениями подобных слов не могут быть синапсы, ганглии или любые другие части центральной нервной системы. Иначе человек, не располагающий сведениями о своей центральной нервной системе, не мог бы знать значения слов, обозначающих его мысли и переживания.

Далее, имеются два качественно различных способа верификации утверждений о сознании и утверждений о процессах в мозге. Это означает, что способ установления того, истинно ли, что определенная осознаваемая мысль или переживание имеет место, и способ установления того, имеет ли место определенный процесс в мозге, радикально отличаются. Мы верифицируем наше мышление или восприятие с помощью интроспекции, или же нам, возможно, даже и не приходится прибегать к интроспекции. Вероятно, когда мы мыслим или воспринимаем, мы уже знаем об этом. Но никакая интроспекция или мышление не откроют мне, что же происходит внутри моего мозга. Это может быть установлено только с помощью эмпирического наблюдения. Таким образом, имеется жесткая асимметрия между процедурами верификации указанных двух видов предложений. Согласно некоторым влиятельным теориям значения, то, как определяется истинность или ложность предложения, во многом конституирует значение этого предложения. Если это верно, то в случае, когда два предложения требуют различных процедур верификации, они никак не могут означать одно и то же.

Плейс также считает, что нет никакого внутреннего противоречия в чьем-либо утверждении, что ему (ей) больно и в то же время что в его (ее) центральной нервной системе ничего не происходит. Конъюнкция этих двух утверждений, несомненно, будет ложной, но отнюдь не самопротиворечивой. Только в том случае человек будет противоречить самому себе, если он скажет, что ему больно, но он не чувствует этого или что его С-волокна подверглись возбуждению, но в его нервной системе при этом ничего не происходило, ибо частью того, что означает испытывать боль, является переживание боли, а частью того, что означает возбудить С-волокна, является некоторый процесс в центральной нервной системе. Тот факт, что мы не впадаем в противоречие, когда говорим, что находимся в ментальном состоянии, но при этом отрицаем наличие какого-либо процесса в нервной системе, доказывает, что ментальные понятия означают не то же самое, что неврологические понятия.

Здесь следует сделать две оговорки относительно аргументов Плейса. По его утверждению, что, говоря о сознании, мы отнюдь не говорим при этом о процессах в мозге, и его обоснование этого убедительно. Тем не менее нам следовало бы отметить, что если теория тождества сознания и мозга окажется истинной, то, говоря о сознании, мы все же будем – и, вероятно, делали это раньше – одновременно говорить о процессах в мозге. Сравните: "человек в голубом костюме не означает то же самое, что "лектор по философии", но если окажется истинным, что человек в голубом костюме есть лектор по философии, то в случае, когда вы говорили о человеке в голубом костюме, вы говорили и о лекторе по философии, даже если вы не знали, что человек в голубом костюме – это лектор по философии.

Кроме того, если теория тождества сознания и мозга окажется доказанной, т.е. будет доказана ее истинность, и если она получит широкое признание, то нет ничего невозможного в том, чтобы изменились значения наших ментальных слов. Тогда частью значения слов типа "боль" будет то, что они относятся к центральной нервной системе. Если бы это случилось, то одновременно стало бы противоречием заявлять, что вам присуще некоторое ментальное состояние, но при этом отрицать какую-либо активность нервной системы, ибо утверждение об активности нервной системы будет частью определения ментального понятия. Я не знаю, принял ли бы Плейс оба эти замечания, но если бы принял, это, видимо, не нанесло бы ущерба его теории.

Сейчас нам предстоит рассмотреть положение Плейса о том, что, "хотя тезис "сознание есть процесс в мозге" не является необходимо истинным, он не является и необходимо ложным" (Borst С., р. 44). Если утверждение необходимо истинно, то оно не только истинно, но и не могло бы не быть истинным. Если же утверждение необходимо ложно, то оно не просто ложно, но и не могло бы не быть ложным. Таким образом, Плейс утверждает, что если его тезис истинен, то он случайно истинен, т.е., даже если он истинен, могло бы оказаться так, что он ложен. Этот взгляд совместим с двумя заявлениями, сделанными Плейсом ранее. Человек, отрицающий теорию тождества сознания и мозга, не противоречил бы самому себе, а ведь если отрицание некоторого утверждения ведет к противоречию, то это утверждение есть необходимая истина. Данный тезис также является научной гипотезой. Если это гипотеза, то она может быть истинной или ложной, поэтому она не является необходимо истинной. Плейс надеется, что, формулируя свою позицию таким образом, он делает ее неуязвимой перед чисто логическими возражениями и открытой для эмпирической или научной проверки. В этом состоит смысл его заявления о том, что данный тезис не является необходимо ложным – он не является внутренне несогласованным, самопротиворечивым или лишенным значения, поэтому есть реальная возможность трактовать его как научную гипотезу.

Для того чтобы яснее понять теоретическую позицию Плейса, нам нужно тщательно проанализировать, что конкретно он имеет в виду, когда говорит, что сознание "есть" процесс в мозге. Плейс доказывает, что его гипотеза есть "случайное утверждение тождества" (Ibid., pp. 43-45). Мы видели, что он подразумевает под "случайным". Что же представляют собой утверждения тождества? Это предложения, которые могут быть истинными или ложными и которые имеют форму "то-то и то-то есть то-то и то-то", где слово "есть" означает "тождественно" или "есть то же самое, что и …". Но для тезиса Плейса важно, чтобы было проведено различие между двумя смыслами слова "есть". Мы употребляем данное слово в одном из этих смыслов, когда утверждаем, что "красное есть цвет" или "квадрат есть равносторонний прямоугольник" (Ibid., p. 44). Это так называемое "дефинициальное "есть". К нему применимо подобное описание, поскольку оно фигурирует в предложениях, которые являются определениями. К примеру, истинно, по определению, что красное есть цвет – именно потому, что если бы кто-то утверждал, что нечто является красным, но при этом отрицал, что оно имеет цвет, то этот человек противоречил бы самому себе. Это, в свою очередь, происходит потому, что утверждение о том, что нечто обладает цветом, образует часть значения утверждения о том, что оно является красным. "Имеющий цвет" является частью значения "красный".

В явном контрасте с этим смыслом слова "есть" находится "есть", используемое для выражения состава чего-либо. При таком употреблении "есть" мы говорим, чем является нечто, но при этом не даем ему определения. Плейс предлагает примеры: "Ее шляпа есть пучок соломинок, перевязанных вместе веревкой", "Его стол есть старый упаковочный ящик", "Облако есть масса капелек воды или других частичек во взвешенном состоянии" (Ibid., p. 44). Пожалуй, два первых примера служат более ясной иллюстрацией такого употребления "есть", чем третий, поскольку вполне можно было бы доказать, что отчасти под облаком мы подразумеваем массу частиц жидкости, и если это верно, то оказывается, что слово "есть" используется здесь как в первом, "дефинициальном", смысле, так и во втором смысле. Тем не менее ясно, что "солома" ни в коей мере не составляет часть значения слова "шляпа", равно как не могло бы быть правильным и использование "упаковочного ящика" в качестве части определения "стола". Я полагаю, что оба этих примера показывают, что Плейс корректно провел свое различение.