Теории сознания - Прист Стивен - Страница 28

Согласно Гегелю, на основе добытого с помощью рефлексии опыта создавались ошибочные метафизические философии. Не только Декарт, но и его современники – рационалисты Лейбниц и Спиноза пытались объяснить психофизическое взаимодействие. Гегель, в определенном смысле, симпатизирует Спинозе, но, в конечном итоге, считает ошибкой устанавливать, как вообще взаимодействуют духовное и физическое, ибо сам вопрос о взаимодействии является неуместным. Если мы спросим: "Как взаимодействуют духовное и физическое"? – то ответ Гегеля был бы: "При такой постановке вопроса положительный ответ на него был бы невозможен" ("Философия духа", с. 49).[15] Как только мы признаем, что духовное и физическое действительно две различные субстанции, то окажется невозможным объяснить их взаимодействие, поэтому решение будет заключаться в том, чтобы отрицать, что в действительности это две субстанции.

Если душа и тело, как это утверждает рассудочное сознание, абсолютно противоположны друг другу, то между ними невозможно никакое общение (Ук. изд., с. 49).

Отчасти ошибка дуалиста заключается в рассмотрении сознания как вещи, но не как физической вещи, а как особой разновидности индивидуального, как нефизической вещи. Подобная идея в отношении сознания возникает благодаря рефлексии, ибо она принадлежит тому виду мышления, который Гегель называет "Verstand", или "рассудок". Основная роль рассудка заключается в том, чтобы сделать для нас понятным эмпирический мир, мир тех пространственно-временных объектов, которые мы наблюдаем вокруг себя. Когда же мы пытаемся использовать понятия, соответствующие этой цели, для достижения несколько иной цели – чтобы мыслить о самом мышлении, – то теряемся в противоречиях. Такие понятия, как "вещь", "неделимость" или "единство", приведут нас к картезианству, если мы попытаемся использовать их для того, чтобы сделать понятной нашу духовную жизнь. Аргумент, применяемый в этом случае Гегелем, можно обнаружить в работах его немецкого предшественника – антиметафизика Иммануила Канта.

Гегель также следует за Кантом в различении понятий "рассудок" ("Verstand") и "разум" ("Vernunft"). Он расходится во мнении с Кантом, утверждая, что, прибегая к разуму, мы расширяем свое знание о мире, о том, каков он сам по себе, а не просто представляется нам благодаря наблюдению и рефлексии. Если разум обладает такой способностью, то из этого следует, что мы можем использовать его для открытия истины о ментальном и физическом, поэтому сейчас будет уместно дать некоторые разъяснения относительно гегелевской концепции разума. Согласно Гегелю, разум подразделяется на две части – диалектическую и спекулятивную. Диалектика – это разновидность мышления, представляющая философские проблемы в качестве противоречий или же кажущихся противоречий. К примеру, представляется противоречивым утверждение, что люди совершенно свободны и в то же время полностью детерминированы в своих поступках; также кажется противоречивым высказывание, что мир одновременно является и полностью духовным, и полностью физическим. И тем не менее в философии содержится немало подобных противоречивых позиций. К примеру, либертарианцы придерживаются того мнения, что мы совершаем наши действия в силу свободной воли, а детерминисты утверждают, что наши действия причинно обусловлены и, вероятно, потому являются неизбежными и не осуществляются свободно. Идеалисты же убеждены, что реальность в действительности ментальна, а материалисты – что она в действительности имеет физический характер. Диалектика анализирует эти противоположности и пытается понять то обстоятельство, что противоположности в своей формулировке фактически зависят одна от другой – каждая определяет себя, противопоставляясь другой. В книге "Наука логики" Гегель описывает взаимозависимости между наиболее общими и фундаментальными понятиями, которые, как он полагает, мы употребляем, чтобы понимать смысл мира. Другой аспект разума – спекуляция – используется для того, чтобы трансцендировать или преодолевать противоположности, демонстрируя наличие истины предшествующих позиций в новом "синтезе", или примирении.

Вне зависимости от того, считаем ли мы диалектику подлинным или сомнительным способом решения проблем, следует заметить, что оба понятия – "ментальное" и "физическое" – часто представляются содержащими семантически противоположные субпонятия, по крайней мере в рамках западной интеллектуальной традиции: личное – общедоступное, субъективное – объективное, внутреннее – внешнее, временное – пространственное, единое – многое, свободное – детерминированное, активное – пассивное, я – другой, священное – мирское, неделимое – делимое и т.д. Можно доказать, что выбор какой-то позиции в философии сознания зачастую заключается в том, что акцент ставится на одной из сторон каждой пары или какой-либо из этих противоположностей, приуменьшении важности другой. В дальнейшем нам следует помнить, что Гегель полагает, что он применяет именно тот способ рассуждения, который специфически характерен для философии. Мы также держим в уме и вопрос о том, является ли его собственная версия идеализма "односторонней" или же ей удается стать подлинно спекулятивным синтезом.

Ключевым утверждением Гегеля в его критике дуализма и в переходе к идеализму является следующее: "Скорее разобщение материального и имматериального может быть объяснено только на основе первоначального единства их обоих" (Ук. изд., с. 49). Это утверждение считается образцом диалектики, ибо оно о том, что два кажущихся противоположными элемента являются таковыми, поскольку, фактически, они являются двумя аспектами одной реальности. Такая основополагающая реальность окажется для Гегеля духовной, но сам он не считает себя идеалистом в берклианском смысле, поскольку это потребовало бы от него, чтобы он просто сделал одну противоположность зависимой от другой – физическую от ментальной. Гегель не принимает и материализм, поскольку это означало бы сделать ментальное зависимым от физического. Его собственное мнение состоит в том, что ментальное и физическое существуют в новом синтезе, называемом Духом, который является синтезом всех противоположностей. Именно это он подразумевает под "изначальным единством" в цитированном выше отрывке.

Как приходит Гегель к такому заключению? Объяснению этого процесса придется посвятить оставшуюся часть главы, но сначала мы должны исследовать отношение Гегеля к обычному идеализму и материализму.

Гегель строит свою критику этих теорий в двух направлениях. Во-первых, полагает он, они недиалектичны или односторонни. Это означает, что идеализм представляет собой попытку минимизировать значимость физической реальности и свести ее к сознанию, а материализм представляет собой попытку минимизировать значимость ментальной реальности и свести ее к материи. Фактически, это взаимозависимые философии, ибо идеализм, в частности, определяется как отрицание материализма, и наоборот. Во-вторых, Гегель утверждает, что каждое из этих учений представляет собой ответ на неуместный вопрос. Если мы спрашиваем, является ли реальность ментальной или физической, то, говорит Гегель, "как раз эту постановку вопроса и следует признать несостоятельной… "(Ук. изд., с. 49). Таким образом, гегелевский ответ на традиционно понимаемую проблему сознания и тела будет, грубо говоря: "Не ставьте этот вопрос". Почему он считает, что имеет право на подобный ответ?

В рамках картезианской системы мы склоняемся к тому, чтобы рассматривать отношение между ментальным и физическим как отношение особенного к особенному, и это ошибочно заставляет нас думать, будто мы имеем дело с отношением между двумя субстанциями. Фактически же это отношение всеобщего к особенному. Чтобы прояснить это, нам следует понять, что же Гегель подразумевает под "всеобщим" и "особенным". Вообще проблема универсалий в философии может быть сформулирована несколькими различными путями, и некоторые из них следующие. Что такое примеры, или образцы, и образцы чего? Что мы подразумеваем (mean) под значением (meaning), когда говорим о значении какого-то общего термина – термина, который может употребляться для обозначения более чем одной вещи? Что общего имеют все те вещи, которые мы называем одним и тем же именем? Что дает нам право говорить о видах или разновидностях вещей? Так что проблема универсалий оказывается проблемой того, в чем заключается всеобщность и, особенно, каково взаимоотношение между конкретным и общим, или, как ее обычно формулируют, между особенным и всеобщим.