За синими горами (СИ) - Борисова Алина Александровна - Страница 62

— Но он бросит пить, он мне обещал. Ради ребенка…

— Яся, он ради тебя не смог, о чем ты? Он конкретно сейчас, зная, что я больна, тебя на что обрек? Да и не столько тебя, как я понимаю…

— Это просто совпало так, — торопливо закрывает тему Ясмина. — Согласись, был повод…

— Повод всегда находится, Ясь. У таких — повод находится. Ты уж поверь, я на таких «страдальцев» и дома насмотрелась довольно.

— Но… разве у нас… у вас… там — тоже пьют? — безмерно удивилась она. — Но это же… Почему это не запретили?

— Не смогли, наверное. А может, оставили, как возможность снятия стресса. Твой истинный муженек, по крайней мере, именно так мне некогда стресс снимал.

— Как? — не понимает она.

— Водкой напоил, с-скотина! А потом благородно лечил от отравления…

Какое-то время молчим, думая каждая о своем.

— А ты его никогда не простишь? — нарушает тишину вампирша.

— Пашку? За что мне его прощать?

— Анхена, — вздыхает она. — При чем тут Пашка?

— Анхена… — укладываюсь обратно на подушку, накрываюсь одеялом едва ли не с головой. — Прощу, почему же нет, — отвечаю совершенно искренне. — Когда-нибудь — непременно прощу, к чему мне таскать на душе такой груз? — вспомнилось, как Лоу учил меня выращивать ромашки. Цветы прощения. Много же мне их тогда понадобилось… Ничего, уж для авэнэ-то как-нибудь найдем пару цветочков. А глядишь, и на букет хватит. — Вот поверить — уже не смогу… — добавляю убежденно. — И если теперь ты вздумала женихать меня с ним, — подозрительно кошусь на нее, — даже не начинай.

— Не сердись на меня, Лар, — она присаживается рядом, примирительно кладет руку мне на плечо. — Я просто пытаюсь придумать, как лучше…

— Лучше — если ты не будешь ломать мою жизнь, пытаясь подчинить ее единственной цели — выхаживанию твоего ребенка. Тем более что жизнь мне сломать у тебя такими темпами получится, а вот ребенка выходить — вряд ли.

— Прости. Забудь, я поговорю с Пашей… Просто, понимаешь… У меня было как-то виденье: ты с ребенком на руках сидишь у окна на разобранной постели. И свет льется в окно, так много-много света… так светло… белые стены, белая постель, белые одежды, белые пеленки… Белый-белый день… вернее, еще утро, но не раннее, ближе к полудню. В это время свет падает так… Прости, это просто… красиво, — она вздыхает. — Ты у окна с ребенком — и входит Анхен… Но я сейчас не к тому, — вновь сбивается она, — просто было чувство, что это твой дом. Ты дома, ты ощущаешь себя хозяйкой. Не как сейчас. И мне показалось, что это именно этот дом. Возможно, именно поэтому я и подумала, что с Пашей… было бы логично.

— Твои видения тебя еще ни разу до добра не доводили, а ты все пытаешься под них подстраиваться, — вздыхаю я. — Лучше скажи, ты эту сцену видела как? Глазами ребенка? — становится любопытно.

— Нет, конечно, со стороны, — несколько удивленно отзывается она. — С чего такие фантазии?

— Ну как же? Ты же сказала, что отдала свою душу ребенку, то есть ребенок — это как бы ты, вот и стало интересно, каково это — взирать на мир глазами младенца?

— Ах, нет, Лар. Ты путаешь. Я же не сущность свою передала, а ту искру, которая, собственно, и делает материальное тело живым. Тот сгусток энергии, который позволяет телу быть живым и разумным. Но не свой разум. Не свою память, не свой опыт… Понимаешь, я не вложила в него свой мозг, у ребенка разовьется собственный. И, исходя из накапливаемого опыта, полученных знаний, окружения, атмосферы, у ребенка и сформируется личность — его собственная. Моя уйдет. И это вовсе не я буду смотреть на тебя глазами младенца, не я вновь увижу свет. Хотя… что-то… конечно… непременно, обязательно останется. Самая суть… Но так сложно понять, а что же в тебе — та самая суть, то основное, что не зависит ни от внешних условий, ни от воспитания, ни от окружения… Разделить саму себя на составляющие… — она замолчала, задумавшись. Хотя, полагаю, она думала об этом и раньше. Она только об этом и думала, в ее тьме, ведущей лишь к неизбежной смерти. — Знаешь, наверное, если смотреть со стороны, можно, должно быть, сказать, что, вдувая в ребенка свою собственную искру, я словно даю самой себе второй шанс, возможность прожить жизнь с чистого листа. Вот только парадокс в том, что я — вот та самая «я», что сидит сейчас рядом с тобой — ничего о реализации этого шанса не узнаю. Не увижу — ни изнутри, ни со стороны. И это все-таки будет «она» — самостоятельная, самодостаточная. Не копия, не продолжение… Скорее, я, какой я могла бы стать. Но станет — она.

— Она, — сажусь, обнимая ее, накрывая поверх своих рук еще и своим одеялом. — Как думаешь, Анхен сильно расстроится, когда мы подсунем ему девочку вместо мальчика?

— Расстроится??? Лара, да ты… Ты сама-то поняла, что сказала? — Яся поражена, возмущена, ошарашена. Какое-то время просто сидит, хватая ртом воздух, словно не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Ах, да, вы же люди, — выдыхает она, наконец, опуская плечи. И в голосе — еще не презрение, но что-то очень близкое. — Для вас дети — меньше, чем ничто. Мне говорили. Просто это осознать очень сложно.

— Яся, не надо повторять чужие глупости. Для нас дети — такое же сокровище и мы дорожим ими не меньше…

— Тому, кто действительно дорожит, даже в голову не придет такой вопрос. Он сформулировать так просто не сможет, — она сжимается вся, обхватив руками свой едва заметный еще живот. — И я не поверила еще тебе, когда ты про Пашу сказала… Да ты сама — такая же!.. Девочка-однодневка. Светоч, на кого я надеюсь?.. «Подсунем»! Ребенка отцу «подсунем»!..

— Яся, да ты чего? — пугаюсь я ее вспышки. Совсем нервы расшатаны, и ведь дальше легче не будет. — Не надо так, я просто слово неверно выбрала…

— Слово?! — успокоиться у нее не получалось. — А задуматься просто, что значит ребенок для вампира, ты пробовала? В условиях, когда ребенок рождается только у каждой третьей пары, и то — один-единственный? Ты знаешь, что только у меня есть… был… брат, больше ни у кого из Новых ни сестер, ни братьев нет? Ты слышала, что Анхен двести лет, раз за разом с нелюбимой женщиной пытался зачать ребенка? Думаешь, потому, что приказали? Ты настолько плохо его знаешь, что в это веришь? Ребенок — это самая заветная, самая сказочная мечта любого вампира. И его — больше, чем кого бы то ни было. Наше дитя, — она кивает на свой живот. — Разве это моя идея, мое желание? Разве я внушила? Нет, я здесь не при чем, без вариантов. Я не могла внушить того, чего не хотела, к чему не стремилась, о чем не думала. Мне вообще не до детей тогда было, я рассказывала. Но для него самым главным в любви оказалась возможность иметь ребенка. Он настолько хотел детей, что сама вероятность зачатия стала для него подсознательно критерием истинности любви… И теперь, когда он думает, что ребенок погиб, что его очередная, миллион-пятисотая попытка провалилась и скорее всего она была последней, еще раз зачать уже точно не выйдет… Ты правда полагаешь, что этот невозможный, невероятный момент обретения им уже нечаянного ребенка можно описать словом «подсунем»???

— Ясь, ведь дело не в слове. Дело в том, что он хотел мальчика, он мне сам говорил. А свой единственный шанс на мальчика он упустил…

— Говорил… — качает она головой. — Мало ли кто и что говорит… Ты когда-нибудь думала, что для вампиров Страна Людей? Для Анхена и Арчары, ее создавших?

— Заповедник с изысканной кровью, — отвечаю, не особо задумываясь. Скорее недоумеваю, с чего такой резкий переход.

— Вторично, — не принимает ответа Ямина. — Даже нет — на десятом месте… Это детский сад. Заповедник их нерожденных детей. Вы для них — дети, Ларис. Вы все, от мала и до велика. И вас можно воспитывать и баловать, наказывать и поощрять, делиться знаниями и опытом…

— «Учить и лечить», — вспоминаю я сказанную некогда Анхеном фразу.

— Да, учить и лечить, — кивает Ясмина. — А теперь посмотри, что берет он из этого «детского сада». Кого выделяет. Разве мальчиков? Тогда были бы у него любимые ученики, а не ученицы, секретари, а не секретарши, домой бы он приволакивал мальчиков, а не девочек… А говорить… да все, что угодно может он говорить. Разумом — да, он думает, что ему нужен сын. Но при этом всей душей, всем сердцем он отчаянно нуждается в дочери…