Кружево - Черепанов Сергей Иванович - Страница 6

То ли Василиса наговорное слово ей напоследок сказала, то ли вокруг нее черту обвела — никто иву не мог топором срубить, пилой спилить или с иным злым помыслом к ней подступиться.

Да и траву подле ивы никогда не вытаптывали, в светлом ручье ключевую воду не мутили.

В молодости Василиса была девка верткая, сноровистая, по всяким делам мастерица, а счастья для жизни ей не досталось. Выдали ее родители замуж за мужика Неулыбу. Сроду он ни с кем из парней не якшался, по улицам с гармошкой не хаживал, бороду не стриг, глядел нелюдимо, будто злился, что на свет появился.

Повенчалась сдобная кралечка со ржаным сухарем!

Не успела молодуха в доме мужа оглядеться, как он начал подглядывать за ней и ругаться:

— Ты пошто без спросу свежий калач надломила? Пошто квасу выпила много? Ну-ко, положи справную одежу в сундук, не перед кем тут выбадриваться!

Точил бабу походя, попрекал, мытарил, один раз даже вздумал побить, ну, Василиса не стерпела, шваркнула его скалкой в лоб.

Одним поздним вечером попросилась к ним на постой старушонка прохожая. На ногах обутки сильно поношенные, и всей-то клади при ней — узелок. Из Верхотурья шла, путь дальний, дорога не гладкая.

Василиса пустила ее в дом, а Неулыба принялся гнать.

— Ступай прочь! К суседям просись. У нас ни хлеба, ни чаю, ни сахару для тебя не припасено.

— Хлебушко у меня свой есть, чай и сахар тоже имеются, проговорила старуха. — Надо лишь обогреться, обсушиться да ночь скоротать.

Тогда за постой плати!

— Пятачка нету, в Верхотурье потратилась. Зато могу тебе одну тайность поведать.

— А на что она мне пригодится? Да и обманешь, поди?

— Хочешь, верь или не верь, но заране знай: никакая тайность без приложения ума не откроется. Я начало скажу, а ты уж дальше смекни...

Неулыба на себя понадеялся, дескать, у него хватит ума любую тайность постичь, и соблазн-то был уж больно велик — задарма проведать, чего другие люди не знают.

— Только ничего не утаивай, — пригрозил он старухе.

— Скажу, словом не погрешу, — побожилась та. — Стоит гора, под горой вода, а меж ними два клада: один в землю зарыт, второй снаружи стоит. Тот, что в земле — добыть легко, но тяжельче им пользоваться, зато с тем, что снаружи, живется привольно...

— Небось, в земле-то золотой самородок, — сразу подскочил Неулыба.

— Ну, а про тот, что снаружи — не догадался?

— Никакой клад с золотом не сравнится. Вот кабы мог я его заиметь, так сразу бы в купцы записался, приструнил бы всех мужиков и баб, они бы мне сыздали кланялись и всяко бы меня навеличивали!

Старуха горестно на него поглядела:

— Экой ты!

— Давай, сказывай, то ли эту тайность понарошке придумала, то ли укажешь место, где клады хранятся? — подступил к ней Неулыба. — Иначе тебя на улицу выброшу да еще собак напущу!

— Ну, коль уж ты так разохотился, слушай и помни: место отсель не далеко — не близко, не высоко — не низко, можно за один день хоть сто раз там побывать, а можно век потратить и до него не дойти. Ничего само собой не бежит человеку навстречу.

Достала старушонка из своего узелка гальку-окатыш, каких полно на речном берегу, и подала ему в руки.

— Она тебе место укажет. Смотри, где появится внутри нее крохотный огонек, там и копай землю...

Весь вечер, лежа на полатях, Неулыба обдумывал — верить старухе или не верить, пыхтел от натуги, сам с собой чего-то шептался, а близ полуночи соскочил, наскоро оделся-обулся, велел Василисе приготовить ему в дорогу припас и выбежал во двор запрягать лошадь в телегу.

Напоследок приказал жене:

— Ты, баба, покуда я буду в отъезде, двор на замок запри, сторонних никого не впускай, лишку не пей, не ешь!

Василиса пробовала его образумить:

— Куда же ты на ночь-то глядя? И ведь не мужицкое дело — золото промышлять.

— Не мешай, баба, не сглазь!

Проводила его Василиса и попеняла старухе:

— Не гоже так, баушка! Зря ты на него соблазн навела. Он ведь уже не отступится. И придется мне в одиночку век вековать.

— А ты сама свою судьбу попытай, — молвила старая. — Как погляжу — жизнь-то у тебя тараканья: в темноте да за печкой.

— Робить я не ленива, в гостях не спесива, завсегда охоча попеть-поплясать, да из мужниной волн выходить нельзя.

— Он теперичь не скоро воротится.

— С ним было несладко, а без него еще, поди, хуже, — запечалилась Василиса. — Ведь даже детишков нет. Не хотел он их заводить, чтобы лишний рот не кормить.

Старуха и на это нашлась:

— Посадила баба в огороде два цветочка лазоревых: один на грядке, под солнышком, а второй в тень, за плетень. Тот, что на грядке взрос, да расцвел — мило поглядеть, зато тот, что в тени, за плетнем, посередь сорной травы, еле-еле поднялся, потом засох и погинул.

— Поняла тебя, баушка! Схоже, как я зябко живу.

— Ну, а коль поняла, то дам я тебе тростинку-живинку. Сбереги ее, сохрани, да еще и людям оставь.

Порылась у себя в узелке, достала завернутый в тряпочку саженец.

— Эта ивушка в добром месте живучая, свет и солнышко любит, завсегда тебя приголубит.

— Да она уж повялая...

— Свое место найдет, там отойдет, на долгий век прирастет. А ты помни, однако: стоит гора, под горой вода, меж ними два клада. Один-то в землю зарыт, другой снаружи стоит. Который из них тебе больше поглянется?

Дальше слова не молвила. Наутро чуть свет отгостилась, с Василисой простилась.

Попробовала Василиса саженец на берегу реки посадить. Хорошо тут казалось: тихо, дремотно, рядом кусты чернотала, на излучине по мелководью мелкая рябь и рыбешка играет, неподалеку в лесу кукушка кукует. Но саженец еще пуще повял. Отнесла его Василиса подальше в лес, выбрала поляну, где солнечно и безветренно, приготовила в земле уютное гнездышко, каждый комочек руками размяла, а саженец и тут вершинку склонил и поник.

Пошла Василиса из лесу домой, притомилась за день-то и у подножья бугра, в ложбине, у ручья, присела отдохнуть. Не подымалась у нее рука бросить совсем уж повялый саженец. Как хилого, шибко хворого младенца вынянчить захотелось. Ополоснула она саженец-то в ключевой воде и положила в траве обогреться. Глядь, он сразу ожил. Вершинка взбодрилась, листочки расправились. Да и в рост пошел.

Подивовалась на него Василиса и ласково молвила:

— Ну, и живи тут, миленок! На своем месте — любо, а не на своем-то и человеку тошнехонько...

С тем и взялась ямку для посадки копать. Не глубоко и взяла-то, только верхний пласт земли подняла, и тут нежданно-негаданно наткнулась на чугунок с золотым песком. Еле взглянула на золото, так похолодела вся. И поблазнило вдруг, будто мчится она на тройке коней, а куда гонит, зачем — память отшибло. Бросит пригоршню золотого песка — вся даль в дыму и чаду, а люди от нее разбегаются. Неулыба вслед бежит босиком, хочет догнать и обратно в свой двор запереть. Потом соседка Маланья остановила ее и давай-ко стыдить: «Что ж это, Василиса, с тобой? Уж и родня — не родня, и суседи тебе не суседи! То ты в ремках ходила, а то, на-ко, как вырядилась и уж не знаешь, поди, в чем квашню месить, с коей стороны корову доить!»

Мало-помалу Василиса одумалась, а тут кстати прилетела к ручью пичуга, хвостиком повертела и вроде бы тихо промолвила: «Живи! Живи!»

От золотого песка руки стыли, а вокруг-то светло от солнышка, и зелено от травы, и небо чистое, что в пору встать, поклониться всему живому и доброму.

— Нет уж, не по мне даровым-то пользоваться, — ободрила себя Василиса. — Пусть Неулыба потешит себя, коли чего-нибудь сыщет.

Достала она чугунок из земли, унесла от деревни подале и весь золотой песок в реку разбросала.

В ямку, взамен чугунка, саженец посадила, обтоптала его, ключевой водой полила, а себя почуяла вольно.

— Живи! Живи! — опять пропищала неподалеку пичуга.

Вот и ноги сами собой в пляс запросились. Топ да топ — никакого удержу нет! Травка-муравка голые пятки не колет, теплынь да свет — хоть купайся в нем, заботы и печали враз сгинули.