Кружево - Черепанов Сергей Иванович - Страница 16

За прошедшие годы береза высоко поднялась, вширь раздалась. Так вроде бы она ничем не приметна, а подойди к ней поутру, перед восходом, когда небо от края до края озарено, да взгляни на вершину: каждый листочек мерцает, осыпает с себя красные искры, будто кровинки одна за другой падают вниз.

ПЕРВЫЙ ЗЕМЛЕМЕР

Я еще вот этаконький был ростом, аршин с вершком, шел мне тогда, наверно, восьмой, не то девятый год, но дядю Андрея Кондратьича помню так, будто сейчас вижу.

Жил он по соседству, в избе-землянухе. Зимой заметет-занесет его избушку снегом, сразу не найдешь: торчит из сугроба труба, дымок из нее стелется, печеным хлебом припахивает. А во дворе пусто: ни амбарушки, ни погребушки, ни колодца, ни бани. Только возле огорода стоял пригон — плетень круглый, на нем крыша, соломой крытая; тут дядя Андрей корову держал и кобылу Пегуху.

Кобыленка-то была маломерка беспородная, но зато выносливая, — хоть на пашне, хоть в пути-дороге.

Со смеху иной раз надорвешься, когда дядя на Пегухе верхом проедет: лошаденка мелко-мелко трусит, копытами постукивает, а ноги седока по земле волочатся.

Один раз брал он меня с собой на мельницу. Вёшна только кончилась, зеленя уже на пашнях поднялись, а ехать приходилось десять верст, до реки Течи. Нагрузил дядя Андрей на телегу пудов двадцать зерна, меня поверх мешков усадил, сам взгромоздился, и покатили мы рано утром.

Ну, пока дорога шла ровная, Пегуха везла исправно, а версты за три до реки есть протока между болотами, тут мы застряли. За вёшну на протоке колею смыло, и как Пегуха на нее взошла, так все колеса телеги сразу утонули в грязи по самые ступицы. Тпру! Стоп! Вылезай и сгружайся!

Сколько ни бились, не могла Пегуха вытащить воз. И лошаденку-то жалко ведь, надорвется. Вот смотрю, дядя Андрей вожжи развязал, гужи распустил, снял дугу, оставил телегу в протоке, а Пегуху вывел на бугорок и пошел сам впрягаться. Оглобли-то под мышками зажал, чересседельник на плечи накинул, потом раскачал телегу в колее, туда-сюда — да ка-ак рванет! И повез...

На бугорке опять Пегуху в упряжку, пот со лба рукавом рубахи вытер, сунул в нос табаку понюшку и молвил:

— Да разве ж Пегуха могла справиться? Я сам-то еле-еле выволок!

Силища была у него непомерная, но к делу он ее применял мало, не от лени, а, пожалуй, от скуки. Помнится, так объяснял:

— Поди, кому она такая жизня на пользу? Сколько хребет ни ломай, все равно то, чем земля наградит, — богачам в утробу! Эх скушно, скушно...

Страсть как богатых отрицал, ни к кому из них во дворы не хаживал, шапку не ломал и не кланялся.

В те времена часто бывали в деревне побоища. Стенка на стенку. С оглоблями. С кольями. С одной стороны наши, третьеулошные бедняки, а с другой — богачи, что всю первую улицу заселили.

Вот и пошлют, бывало, мужики гонца к дяде Андрею. В ночь-полночь, все равно. Ломается-де наша стенка, айда скорей, выручай!

Тут он не мешкал, на сборы не тратился. Босиком, в одной рубахе, валенок в руку — и туда! Голой рукой не бил, только валенком. Как почнет со стороны на сторону помахивать, то будто медведь по густому мелколесью протопал, лесинки-то примял, придавил.

Первоулошным все это было не по нутру, так они порешили между собой во что бы то ни стало поквитаться с Андреем Кондратьевичем.

Справляли в деревне масленицу. Дядя Андрей тоже со своим дружком Аникой, старым солдатом, брагой хмельной угостился, разморились оба, уселись возле дороги на сугроб, давай песни петь.

Подобрались к ним пятеро первоулошных. Быколомы натуральные, да к тому же в варежки свинчатку положили.

Один из них развернулся вправо и со всего-то маху — бац Андрея Кондратьича по скуле!

А он будто и не заметил, сидит поет.

Снова его — бац! Тут дядя Андрей петь перестал, толкнул дружка в бок:

— Чего это, Аника? Вроде сегодня масленица, морозно, а откудов-то комары налетели, кусаются.

Потом уж поглядел на богатеев, пошевелил бровями, а брови-то у него были лохматые, вместе с бородой под один оклад.

— Вам чего тут занадобилось? Ну-ко, ступайте по-добру!

В иное время он бы их пораскидал по сугробам, но в тот год уже установилась у нас в деревне Советская власть, вот из уважения к своей родной власти и стерпел дядя Андрей.

Вскоре ревком назначил его землю перемерять. Это был у нас большой перемер, с него, можно сказать, только и воспрянули мужики. Прежде, при царе-то, богатеи позабирали самолучшие пашни и покосы, а теперь эти пашни и покосы ревком велел передать бедноте.

Михайло Крутояров, председатель ревкома, на деревенском сходе сказал:

— Ты, дядя Андрей, сделаешь по справедливости, отведи наделы сначала вдовам и сиротам, что после войны остались, потом воинам, кои за отечество страдали, потом беднеющим мужикам, а уж первоулошникам дальние поля, кому сколь по закону положено.

Андрей Кондратьич даже бороду свою наполовину остриг, подровнял ее, в новые сапоги обулся, когда в первый день пошел с печатной саженью на поле.

Начал отмерять пашни и покосы сразу от Старой рощи. Тут земли черные, без суглинков, без солонцов; палку воткни, так и то из нее дерево вырастет.

А уж талица шумела вовсю: ручьи текли; на прогалинах молодая прозелень; соком березовым пахло; грачи гнезда чинили.

Мешкать было недосуг. Вот-вот талые воды схлынут в лога, пашни подсохнут, прогреются, надо сеять начинать.

За один день Андрей Кондратьич обмахал саженью поля до Холодной пади. Там, возле пади-то, прежде самый заглавный богач из нашей деревни, Флегонт Никитич хозяйничал. У него весь лес был огорожен пряслом, в загородке изба полевая, навесы для коней. А на пашнях один чернозем.

Вся эта благодать Флегонта по земельному перемеру досталась бабам-солдаткам Татьяне Череде и Анисье Ступочке.

— Ну, — сказал им Андрей Кондратьич, — ваше счастье, бабы! Теперича вы из нужды вылезайте, сейте хлебушко на здоровье.

Флегонт в драку на Андрея Кондратьича кинулся, глаза горят, в руке топор.

— Всех порешу, — кричит, — не смейте мою землю трогать!

Бабы сразу наутек бросились, мужики, кои делить землю помогали, посторонились, но Андрей Кондратьич не растерялся, сгреб Флегонта и вместе с топором в болото забросил.

— Искупайся в холодной воде, охолонись! Народной власти не смей супротивиться!

Вскоре день кончился, туман с пади начал подыматься. Мужики с бабами ушли в деревню ночевать, а дядя Андрей на месте остался, чтобы утром пораньше встать и до их прихода обойти поля.

Разложил он на еланке костер, высушил одежу и сапоги и раздумался о самом себе. Скушная прошла жизнь, со всех сторон никудышная. Сила зря пропадала Это ведь одинаково, что взять сто рублей, положить их в карман, а самому с голоду подыхать. Ни тебе радости ни людям! Этак-то пройдет твоя пора, и добрым словом никто не помянет: был на свете, а все равно, что и не был!

Жалко ему стало себя. Вот, дескать, теперичь родиться бы или помолодеть, так развернулся бы на оба плеча. Перво-наперво, на протоках и на ручьях мосты надо поставить, чтобы кони не надрывались. Наготовить бы бревен и срубить для школы новый сруб-дворец деревянный: ну-ко, парнишки-ребятишки, садитесь за буквари, хватит вам на полатях тараканов считать, умом запасайтесь. Э, да мало ли какие нужные дела можно руками поднять...

Шибко задумался, даже в костер корья подбросить забыл и не услышал, как позади сухие сучки под чьими-то ногами хрустнули, не заметил морды козлиной, которая из чащи высунулась.

Спохватился, да поздно! Руки, ноги, оказались накрепко связанными, а сам уже на елани лежит, в темное небо смотрит.

— Что за оказия, кто балует?

Тут над его ухом по-козлиному замемекало, козлиный дух в нос шибанул, а в бок вострые рога уперлись.

Вгляделся Андрей Кондратьич: да ведь это Флегонт в козлином обличье! Та же борода сивая клинышком, та же нижняя губа отвислая, и в одной мочке серьга медная. В деревне никто из мужиков серьгу не носил. И не сам он ее вздел-то в мочку, а старуха одна прохожая на нем сделала метку, заворожила. Попросила она у него квасу попить, он даже простой воды не подал, вот старуха и наказала: «От тебя-де для людей, как от козла, — ни шерсти, ни молока! Так век козлом и промаешься, пока какое-нибудь доброе дело не сделаешь!» С тех пор по ночам у него обличье стало меняться, он дома ночевать не оставался, в загородку уезжал и до утра по лесам бегал. Дядя Андрей над такой байкой, бывало, смеялся, — врут соседи, не дорого берут! — да вот случилось, самому пришлось повстречаться.