Противостояние - Кинг Стивен - Страница 285

Но по непонятной ему причине Ник отвернулся от него.

Глава 68

Ох, как же повторяется история: Мусорный Бак вновь жарился живьем на сковороде дьявола, но на этот раз без надежды охладиться в фонтанах Сиболы.

Именно этого я заслуживаю, получаю только то, чего заслуживаю.

Его кожа обгорала, слезала, обгорала, снова слезала, и наконец он почернел. Будто кто-то облил его керосином, а потом поднес к нему горящую спичку. Синева его глаз выцвела от постоянного ослепительного блеска пустыни, а заглянув в них, вы бы увидели перед собой какие-то необычные космические дыры, ведущие в четвертое, пятое и все последующие измерения. В выборе одежды он странным образом копировал темного человека: рубашка в красную клетку с отложным воротником, линялые джинсы, тяжелые ботинки, которые уже поцарапались, смялись, пошли складками, треснули. Он доказал свою подлость. И, как всех недостойных демонов, его отринули.

Он замер под испепеляющим солнцем и провел трясущейся рукой по лбу. Он хотел жить в этом месте и в это время – вся его жизнь служила подготовкой к этому. Он прошел горящими коридорами ада, чтобы добраться сюда. Выдержал отцеубийцу-шерифа, выдержал то место в Терре-Хоте, выдержал Карли Ейтса. И после странной и одинокой жизни нашел друзей. Ллойда. Кена. Уитни Хоргэна.

И, о Господи, он все просрал. Он заслуживал того, чтобы изжариться на сковороде дьявола. Мог ли он искупить свою вину? Темный человек, возможно, знал это. Мусорный Бак – нет.

Теперь он едва мог вспомнить, что произошло: возможно, потому, что его истерзанный разум не хотел вспоминать. Он пробыл в пустыне больше недели до последнего катастрофического возвращения в Индиан-Спрингс. Скорпион укусил его в средний палец левой руки (трахальный палец, как сказал бы давно сгинувший Карли Ейтс из давно сгинувшего Паутенвилла), и кисть раздулась, словно резиновая перчатка, наполненная водой. Неземной огонь пылал в его голове. И тем не менее он не останавливался.

В конце концов вернулся в Индиан-Спрингс, все еще ощущая себя плодом чьего-то воображения. Потом потек добродушный разговор, когда мужчины осматривали его находки: воспламеняющиеся взрыватели, контактные мины, всякую мелочевку. Впервые после укуса скорпиона Мусорник почувствовал, что ему хорошо.

А потом, безо всякого предупреждения, время сместилось, и он вдруг вернулся в Паутенвилл. Кто-то сказал: «Эй, Мусорник, люди, которые играют с огнем, дуют в постель», – и он поднял голову, ожидая увидеть Билли Джеймисона, но увидел Рича Граудемора, улыбающегося и ковыряющего в зубах спичкой, с почерневшими от машинного масла пальцами, потому что в бильярдную он пришел прямо с автозаправочной станции «Тексако», чтобы сгонять партию во время обеденного перерыва. И кто-то еще сказал: «Вам, парни, лучше спрятать спички. Мусорище вернулся в город», – и начинал фразу вроде бы Стив Тобин, а заканчивал ее уже не он. Заканчивал ее Карли Ейтс в старой, потертой мотоциклетной куртке с капюшоном. С нарастающим ужасом Мусорный Бак видел, что все они здесь, не желающие угомониться трупы, вернувшиеся в его жизнь. Ричи Граудемор, и Карли, и Норм Моррисетт, и Хэтч Каннингэм, тот самый, который начал лысеть в восемнадцать, и остальные называли его Хэтч Куннилингус.

И они все подозрительно смотрели на него. А потом посыпались вопросы, перенесшиеся через пропасть времени: Эй, Мусорник, почему ты не сжег ШКОЛУ? Эй, Мусорище, ты уже отжег себе зад? Эй, Мусорный Бак, я слышал, ты нюхаешь жидкость из зажигалки «Ронсон», это правда?

Потом внес свою лепту и Карли Ейтс: Эй, Мусорник! Что сказала старуха Семпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?

Он попытался закричать на них, но лишь прошептал: «Только больше не спрашивайте меня о пенсионном чеке старухи Семпл». А потом убежал.

Остальное происходило как во сне. Он брал зажигательные взрыватели и закреплял их на автозаправщиках, которые стояли в гаражном ангаре. Руки сами делали работу, разум пребывал где-то далеко-далеко, унесенный вихрем. Люди видели, как он курсировал между гаражным ангаром и вездеходом на больших баллонных шинах, некоторые даже махали ему рукой, но никто не подошел и не спросил, что он делает. В конце концов, он носил на шее амулет Флэгга.

Мусорище делал свою работу и думал о Терре-Хоте.

В Терре-Хоте они заставляли его кусать зубами резиновую штуковину, когда били электрическими разрядами, и человек, который стоял у пульта, иногда выглядел как отцеубийца-шериф, иногда – как Карли Ейтс, иногда – как Хэтч Куннилингус. И Мусорник всегда надрывно клялся себе, что на этот раз не обо ссытся. И обязательно обоссывался.

Заминировав автозаправщики, он отправился в ближайший ангар и заминировал стоявшие там вертолеты. Чтобы сделать все правильно, ему требовались взрыватели с таймерами, поэтому он пошел на кухню столовой и нашел с десяток дешевых пластмассовых таймеров. Ставишь их на пятнадцать минут или на полчаса, а когда стрелка возвращается к нулю, они издают мелодичный «динь», и ты знаешь, что пора вынимать пирог из духовки. «Только вместо «динь», – подумал Мусорник, – на этот раз будет “бах”». Ему это нравилось. Хорошо он это придумал. Если Карл Ейтс или Рич Граудемор попытаются поднять эти вертолеты в воздух, их будет ждать большой и толстый сюрприз. Мусорник просто подключил кухонные таймеры к системам зажигания вертолетов.

Когда он с этим покончил, на мгновение к нему вернулось здравомыслие. Момент выбора. Он в изумлении оглядел вертолеты, стоящие в гулком ангаре, потом посмотрел на свои руки. Они пахли сгоревшими пистонами. Но ведь он находился не в Паутенвилле. В Паутенвилле никаких вертолетов не было. И солнце Индианы не сияло так ярко и не жгло так сильно, как здешнее солнце. Он находился в Неваде. Карли и его дружки из бильярдной умерли. Умерли от «супергриппа».

Мусорник повернулся и с сомнением посмотрел на свои труды. Что он наделал, собравшись вывести из строя принадлежащую темному человеку технику? Это же бессмысленно, чистое безумие. Он должен все разминировать, и быстро.

Да… но прекрасные взрывы.

Прекрасные пожары.

Растекающееся повсюду горящее самолетное топливо. Вертолеты, взрывающиеся в воздухе. Какая красота!..

И внезапно он отказался от новой жизни. Побежал к своему вездеходу с вороватой улыбкой на почерневшем лице, сел в него и уехал… но не слишком далеко. Он ждал, и наконец автозаправщик выехал из гаражного ангара и пополз по летному полю, как большой оливково-зеленый жук. И когда он взорвался, расплескивая во все стороны масляный огонь, Мусорник уронил бинокль и заорал, вскинув лицо к небу, тряся кулаками в невыразимой радости. Но долго радость не продлилась. Ее вытеснили смертельный ужас и вызывающая тошноту, скорбная печаль.

Он поехал на северо-запад, в пустыню, гнал вездеход на самоубийственной скорости. Как давно это случилось? Он не знал. И если бы ему сказали, что уже шестнадцатое сентября, он бы просто кивнул, совершенно не понимая, о чем, собственно, речь.

Он думал о том, чтобы покончить с собой, вроде бы ничего другого ему и не оставалось, все отвернулись от него, иначе просто и не могло быть. Когда ты кусаешь руку, которая тебя кормит, надо ожидать, что рука сожмется в кулак. И речь не о том, что так устроена жизнь; этого требовала справедливость. В кузове вездехода стояли три большие бочки с бензином. Он мог облиться им и чиркнуть спичкой. Именно этого он и заслуживал.

Но он этого не сделал. Почему – сам не знал. Какая-то сила остановила его, более могущественная, чем агония угрызений совести и одиночества. Самосожжение, на манер буддийского монаха, показалось ему недостаточным наказанием. Он заснул. А когда проснулся, понял, что во сне новая мысль прокралась ему в мозг.

ИСКУПЛЕНИЕ ГРЕХА.

Возможно ли такое? Он не знал. Но если бы он что-нибудь нашел… что-то большое… и привез темному человеку в Лас-Вегас… может, шанс оставался? Даже если об ИСКУПЛЕНИИ ГРЕХА не могло быть и речи, возможно, он мог хоть как-то ЗАГЛАДИТЬ свою вину. Если так, он умер бы удовлетворенный.