Противостояние - Кинг Стивен - Страница 227

К тому времени, когда Надин принесла дымящиеся кружки, красноты на лице Гарольда поубавилось и он взял себя в руки. Головокружение уступило место отчаянию, и он чувствовал (не в первый раз), что его тело и разум волей-неволей втиснуты в вагончик гигантской американской горки, построенной из чистых эмоций. Его мутило, но вылезти из вагончика он не мог.

«Если я ее и заинтересовал, – подумал Гарольд, – и одному Богу известна причина, по которой я мог бы ее заинтересовать, мне отплатят по полной программе за проявление ребяческого остроумия».

Что ж, такое в его жизни уже случалось, и он полагал, что не умрет, вновь наступив на те же грабли.

Надин посмотрела на него поверх кружки своими тревожаще-искренними глазами и вновь улыбнулась, после чего толика хладнокровия, которую он сумел вернуть, мгновенно испарилась.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? – Прозвучало это крайне двусмысленно, но он не мог не задать этот вопрос, потому что она наверняка пришла сюда с определенной целью. Гарольд почувствовал, как защитная улыбка неуверенно кривит его губы.

– Да. – Она решительно поставила чашку. – Да, можешь. Возможно, мы сумеем помочь друг другу. Не будешь возражать, если мы перейдем в гостиную?

– Нет, конечно. – Его рука дрожала, когда он ставил кружку (из нее даже выплеснулся чай) и поднимался из-за стола. А последовав за Надин в гостиную, он заметил, как плотно слаксы (весьма узкие, пробормотал его разум) облегают ее ягодицы. Гладкость женских слаксов в большинстве случаев портят очертания трусиков, он об этом где-то читал, возможно, в одном из журналов, которые хранил в глубине стенного шкафа за коробками с обувью, и в этом же журнале говорилось, что если женщина хочет добиться идеальной гладкости слаксов, она должна носить стринги или вообще обходиться без трусиков.

Он сглотнул слюну, во всяком случае, попытался. Казалось, что в горле застряла огромная пробка.

В гостиной царил густой сумрак, свет проникал лишь сквозь занавешенные окна. А поскольку время близилось к семи вечера, снаружи день уже начал плавно перетекать в ночь. Гарольд подошел к одному из окон, чтобы раздвинуть шторы и добавить света, но она коснулась его руки. Он повернулся к ней, во рту пересохло.

– Нет. Мне так нравится. Укрывает от посторонних глаз.

– Укрывает, – просипел Гарольд голосом старого, давно молчавшего попугая.

– Чтобы я могла сделать это. – И она пришла в его объятия.

Ее тело плотно и полностью прижалось к нему, такое происходило с ним впервые в жизни и потрясло его до глубины души. Он чувствовал мягкое давление каждой из грудей сквозь его белую рубашку из хлопчатобумажной ткани и ее шелковую блузку. Ее живот, твердый, но ранимый, прижимался к его животу и не подался назад, ощутив эрекцию. Сладкий аромат, возможно, духов, а может, ее собственный, обрушился на него, как удивительный секрет, которым с тобой делится собеседник. Руки Гарольда нашли ее волосы и зарылись в них.

Наконец поцелуй прервался, но Надин не отодвинулась. Ее тело по-прежнему прижималось к нему, словно мягкий огонь. Из-за разницы в росте – порядка трех дюймов – она стояла, откинув назад голову. И он вдруг подумал, что это один из самых удивительных парадоксов в его жизни: когда любовь – или ее убедительное подобие – настигла его, вышло так, будто он бочком проскользнул на страницы любовной истории из глянцевого женского журнала. Авторы таких историй – как он однажды заявил в оставшемся без ответа письме в «Редбук» – являли собой один из немногих убедительных аргументов в пользу принудительной евгеники.

Но теперь она смотрела на него, запрокинув голову, ее полуоткрытые губы влажно блестели, а глаза сверкали, почти… почти… да, почти как звезды. Единственной деталью, не укладывающейся в редбуковское видение жизни, оказался его торчащий член, крепкий, как железо.

– А теперь – на диван, – предложила Надин.

Каким-то образом они добрались туда, а потом их тела переплелись, ее волосы рассыпались по плечам, ее аромат окутал Гарольда. Его руки ухватили груди Надин, и она не возражала, напротив, поворачивалась так, чтобы обеспечить ему более свободный доступ. Он не ласкал ее, а жал и давил в неистовстве.

– Ты девственник, – прокомментировала Надин.

Вопросительные нотки в ее голосе отсутствовали… и ложь потребовала бы больших усилий. Гарольд кивнул.

– Тогда вот что мы сделаем сначала. В следующий раз будет медленнее. Лучше.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах, открыла застежку молнии. Указательным пальцем легонько прошлась по голому животу пониже пупка. Гарольд задрожал и подпрыгнул.

– Надин…

– Ш-ш-ш. – Занавес волос надежно укрыл ее лицо, прочитать его выражение не представлялось возможным.

Тем временем пальцы Надин расстегнули молнию, и Нелепая штучка, нелепость которой только подчеркивалась белизной трусов (слава Богу, он переодел белье после душа), выскочила, как черт из табакерки. Нелепая штучка знать не знала о собственной комичной внешности, потому что намеревалась заняться крайне серьезным делом. Все, что связано с девственниками, всегда крайне серьезно – речь не об удовольствии, а об опыте.

– Моя блузка…

– Могу я?..

– Да, этого я и хочу. А потом я позабочусь о тебе.

Позабочусь о тебе. Эти слова эхом отражались в его сознании, словно камни, брошенные в колодец, и тут же он жадно присосался к ее груди, ощущая соль и сладость.

Она шумно втянула в себя воздух.

– Гарольд, это чудесно!..

Позабочусь о тебе, гремело и шваркало в голове.

Ее руки нырнули под эластичную ленту трусов, и джинсы заскользили вниз, к лодыжкам, в бессмысленном звяканье ключей.

– Встань, – прошептала она, и он встал.

Все заняло меньше минуты. Он громко вскрикнул от силы оргазма, не в состоянии сдержаться. Словно кто-то поднес горящую спичку к сетке нервов, расположенных под самой кожей, и все эти нервы стянулись вниз, чтобы образовать живую паутину в паху. Теперь он понимал, почему многие писатели связывали оргазм и смерть.

Потом он лежал в сумраке, привалившись головой к дивану, с поднимающейся и опускающейся грудью, с открытым ртом. Боялся посмотреть вниз. Чувствовал, что все вокруг залито спермой.

Юный друг, мы нашли нефть.

Он стыдливо посмотрел на Надин, стесняясь, что так быстро кончил. Но она лишь улыбалась, и эти спокойные темные глаза, казалось, знали все, глаза очень молодой девушки с картины викторианского периода. Девушки, которой известно слишком многое, возможно, о своем отце.

– Я извиняюсь, – пробормотал он.

– Почему? За что? – Ее глаза не покидали лица Гарольда.

– Ты ничего не получила.

– Au contraire[182], я всем удовлетворена. – Но он имел в виду не это. Однако прежде чем открыл рот, она продолжила: – Ты молод. Мы можем делать это так часто, как тебе захочется.

Он молча смотрел на нее, не в силах что-либо сказать.

– Но одно ты должен знать. – Она коснулась его рукой. – Помнишь, ты сказал мне, что ты девственник? Что ж, я тоже.

– Ты… – Вероятно, от изумления его лицо стало очень комичным, потому что она откинула голову назад и рассмеялась:

– В твоей философии нет места для девственности, Горацио?

– Нет… да… но…

– Я девственница. И намерена ею оставаться. Потому что кое-кто другой должен… должен лишить меня ее.

– Кто?

– Ты знаешь кто.

Гарольд смотрел на нее, внезапно похолодев. Ее взгляд оставался спокойным.

– Он?

Она чуть отвернулась от него, кивнула.

– Но я многое могу тебе показать. – Надин по-прежнему не смотрела на Гарольда. – Мы многое можем делать. Многое такое, чего ты никогда… нет, беру эти слова назад. Возможно, ты этим грезил, но и мечтать не мог, что подобное случится в реальной жизни. Мы можем этим упиваться. Мы можем уйти в это с головой. Мы можем… – Она замолчала, а потом посмотрела на него, посмотрела так озорно и сексуально, что Гарольд почувствовал шевеление между ногами. – Мы можем делать все, что угодно… можем делать все… за исключением одной мелочи. И эта мелочь в действительности не так уж и важна, правда?