Противостояние - Кинг Стивен - Страница 177

– Внимание, внимание, внимание! По приказу Рэндалла Флэгга, Лидера народа и Первого гражданина, этот человек по имени Гектор Алонсо Дроугэн приговаривается к смертной казни – распятию на кресте. Таково наказание за употребление наркотиков.

– Нет! Нет! Нет! – в смертельном ужасе прокричал Гек. Его левая рука, скользкая от пота, вырвалась из пальцев Одинокого Туза.

Инстинктивно Мусорник упал на колени и схватил руку, приложив кисть к перекладине креста. Секундой позже Белый уже стоял на коленях рядом с ним с деревянным молотком и двумя гвоздями. Сигарета по-прежнему свисала из уголка его рта. Он напоминал человека, который собирается что-то починить у себя во дворе.

– Да, хорошо, так его и держи, Мусорник. Я его пришпилю. Не займет и минуты.

– Употребление наркотиков запрещено в Народном союзе, поскольку наркотики уменьшают способность человека служить Союзу, – вещал Мигун. Он говорил быстро, как аукционист, его веки пребывали в непрерывном движении. – В данном конкретном случае у обвиняемого Гектора Дроугэна найдено оборудование для приема наркотиков и большое количество кокаина.

Теперь крики Гека достигли пика, стали такими пронзительными, что могли бы разрушить кристалл. Его голова моталась из стороны в сторону. На губах выступила пена. Кровь текла по рукам шестерых человек, включая Мусорного Бака, когда они поднимали крест и устанавливали его основание в бетонное гнездо. На фоне неба появился силуэт кричащего от боли Гектора Дроугэна с запрокинутой головой.

– …делается во благо Народного союза, – продолжал вещать Мигун. – Это сообщение заканчивается серьезным предупреждением и наилучшими пожеланиями людям Лас-Вегаса. Пусть этот список истинных фактов будет прибит над головой преступника, и пусть его скрепит печать Первого гражданина, имя которого РЭНДАЛЛ ФЛЭГГ.

– Господи, как же БОЛЬНО! – кричал над ними Гектор Дроугэн. – О Господи, Господи, Господи, Господи!

Толпа оставалась на месте почти час, никто не решался уйти первым. На многих лицах читалось отвращение, на некоторых – нервное возбуждение… и на всех без исключения – страх.

Мусорный Бак страха не испытывал. С чего ему было бояться? Он не знал этого человека.

Совершенно его не знал.

Вечером того же дня, в четверть одиннадцатого, Ллойд пришел в комнату Мусорного Бака. Оглядел его.

– Ты одет. Хорошо. Я думал, ты уже мог лечь спать.

– Нет, – ответил Мусорный Бак. – Я не ложился. А что?

Ллойд понизил голос:

– Время пришло, Мусорище. Он хочет видеть тебя. Флэгг.

– Он?..

– Да.

– Где он? – взволнованно спросил Мусорный Бак. – Я готов отдать за него жизнь, да!

– На верхнем этаже, – ответил Ллойд. – Вернулся, пока мы хоронили тело Дроугэна. С побережья. Уже был у себя, когда мы с Белым приехали с кладбища. Никто не видит, как он уходит и приходит, Мусорник, но все знают, на месте он или нет. Пошли.

Четырьмя минутами позже кабина лифта остановилась на последнем этаже, и Мусорный Бак вышел из нее. На его лице читалось благоговение, глаза сияли. Ллойд остался в лифте.

Мусорник повернулся к нему:

– Разве ты?..

Ллойд попытался улыбнуться, но получилась кислая гримаса.

– Нет. Он хочет видеть тебя одного. Удачи тебе, Мусорник.

И, прежде чем тот успел что-либо ответить, двери лифта захлопнулись, отсекая Ллойда.

Мусорный Бак осмотрелся. Он стоял в просторном, роскошном вестибюле. Здесь было две двери… и одна, в дальнем конце, медленно открывалась. За ней царила темнота. Но Мусорник видел силуэт в дверном проеме. И глаза. Красные глаза.

Сердце медленно стучало в его груди, во рту пересохло. Мусорный Бак направился к силуэту. С каждым шагом воздух вокруг него становился все холоднее. Мурашки побежали по сожженным солнцем рукам. Где-то глубоко внутри труп Дональда Мервина Элберта перевернулся в могиле и закричал.

Потом угомонился.

– Мусорный Бак, – сказал тихий и обаятельный голос, – как хорошо, что ты пришел. Очень хорошо.

Слова с трудом слетали с его губ.

– Моя… я готов отдать за тебя жизнь.

– Да, – обволакивающим голосом ответил силуэт у двери. Губы разошлись в улыбке, обнажив белые зубы. – Но, думаю, до этого не дойдет. Заходи. Дай мне взглянуть на тебя.

С по-прежнему сияющими глазами, с расслабленным, как у лунатика, лицом Мусорный Бак переступил порог. Дверь закрылась, их окружил сумрак. Невероятно горячая рука сомкнулась на ледяной руке Мусорного Бака… и внезапно он ощутил умиротворенность.

– У меня есть для тебя работа в пустыне, Мусорник. Великая работа. Если ты захочешь.

– Готов на все, – прошептал Мусорный Бак. – Готов на все.

Рэндалл Флэгг обнял его сутулые плечи.

– Ты у меня будешь поджигать. Пошли, выпьем чего-нибудь и поговорим об этом.

И да, речь пошла о великом пожаре.

Глава 49

Люси Суонн проснулась за пятнадцать минут до полуночи, судя по часам «Пульсар», которые она носила на левой руке. На западе, где высились горы – Скалистые горы, с трепетом отметила она, – бесшумно сверкали зарницы. До этого путешествия она не бывала западнее Филадельфии, где жил брат ее мужа. Раньше жил.

Вторая половина двойного спального мешка пустовала. Она подумала о том, чтобы просто перекатиться на другой бок и снова заснуть – он вернется, когда сочтет нужным, – но потом встала и тихонько пошла туда, где рассчитывала его найти, в западную часть лагеря. Люси двигалась бесшумно, никого не тревожа. За исключением, разумеется, Судьи. Он нес вахту с десяти вечера до полуночи, и не было случая, чтобы Судья Феррис задремал на посту. Ему уже перевалило за семьдесят, и он присоединился к ним в Джольете. Теперь их стало девятнадцать: пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.

– Люси? – шепотом позвал Судья.

– Да. Вы видели?..

Тихий смешок.

– Конечно. Он на шоссе. Так же, как и прошлой ночью, и позапрошлой.

Она подошла ближе и увидела у него на коленях раскрытую Библию.

– Судья, вы сломаете глаза.

– Ерунда. Для чтения Библии лучше звездного света не сыскать. Может, только при этом свете ее и следует читать. Как насчет этого? «Не определено ли человеку время на земле, и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени, и как наемник ждет окончания работы своей, так я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «когда-то встану?», а вечер длится, и я ворочаюсь досыта до самого рассвета»[154].

– Круто, – без энтузиазма прокомментировала Люси. – Действительно мило, Судья.

– Это не мило, это Иов. Нет ничего действительно милого в Книге Иова, Люси. – Он закрыл Библию. – «Я ворочаюсь досыта до самого рассвета». Это твой мужчина, Люси. Это Ларри Андервуд. Без прикрас.

– Я понимаю, – вздохнула она. – Если бы я только знала, что с ним не так.

Судья мог бы высказать свои соображения на этот счет, но предпочел промолчать.

– Это не сны, – продолжила Люси. – Никто их больше не видит, за исключением разве что Джо. А Джо… другой.

– Да. Это точно. Бедный мальчик.

– И все здоровы. По крайней мере с тех пор, как умерла миссис Воллман. – Через два дня после того, как к ним присоединился Судья, в их компанию влились мужчина и женщина, представившиеся как Дик и Салли Воллман. Люси сильно сомневалась, что «супергрипп» мог пощадить одновременно мужа и жену, и подозревала, что их брак нигде не зарегистрирован, а семейная жизнь началась совсем недавно. Им обоим было за сорок, и, несомненно, они очень любили друг друга. Потом, неделю назад, в доме старой женщины в Хемингфорд-Хоуме Салли Воллман заболела. Они оставались там два дня, беспомощно ожидая, выздоровеет она или умрет. Она умерла. Дик Воллман по-прежнему оставался с ними, но стал другим человеком – молчаливым, ушедшим в себя, бледным.