Противостояние. Том II - Кинг Стивен - Страница 56

Его уже клонило в сон: день выдался длинным и насыщенным.

Расстегивая рубаху, Гарольд потушил две из трех газовых ламп и взял последнюю, чтобы отнести в спальню. Проходя через кухню, он вдруг замер, словно окаменев.

Дверь в подвал была распахнута.

Он подошел к ней, приподняв лампу, и спустился на первые три ступеньки. Вытеснив всю умиротворенность, сердце заполнил страх.

— Кто там? — крикнул он. Никакого ответа. Отсюда ему был виден столик для игры в пневматический хоккей. Плакаты. В дальнем углу — стойка с весело торчащими в ней крокетными молоточками.

Он спустился еще на три ступеньки.

— Есть здесь кто-нибудь?

Нет, он чувствовал, что никого нет. Но страх от этого не уменьшался.

Он преодолел остаток лестницы и поднял лампу высоко над головой. На противоположной стене комнаты тень Гарольда, огромная и черная, как обезьяна с улицы Морг, сделала то же самое.

Там на полу что-то есть, или ему только кажется? Да, что-то есть.

Он обогнул игрушечный автотрек и подошел к окну, через которое влезала Фрэн. На полу лежала кучка светло-коричневого песка. Гарольд посветил на нее лампой. В середине кучки виднелся четкий, как отпечаток пальца, след спортивной тапочки пли теннисной туфли… не зигзагообразная рифленая подошва, а набор стрелочек и кружочков. Он уставился на этот след, выжигая его огнем в своей памяти, а потом пнул ногой, превратив узор в облачко пыли. Его лицо при свете лампы превратилось в живую маску злобы.

— Ты мне заплатишь! — приглушенно выкрикнул Гарольд. — Кто бы ты ни был, но ты мне заплатишь! Заплатишь! И еще как!

Он поднялся по ступенькам и обошел весь дом в поисках других следов вторжения. Но ничего не нашел. Свой обход он закончил в гостиной; сонливость как рукой сняло. Он уже пришел было к выводу, что кто-то — может, ребенок — залез сюда просто из любопытства, когда мысль о гроссбухе яркой вспышкой взорвалась в его мозгу, как сигнальная ракета в ночном небе. Мотив вторжения был так ясен и страшен, что он чуть не упустил его из виду.

Он подбежал к камину, вытащил кирпич и извлек оттуда гроссбух. В первый раз ему пришло в голову, насколько опасной была эта книга. Если кто-то нашел ее, всему конец. Кому-кому, а ему-то это прекрасно известно: разве не началось все с дневника Фрэн?

Гроссбух. След ноги. Означает ли второе, что первое обнаружено? Конечно, нет. Но как узнать наверняка? Такого способа нет, в этом и состоит голая и страшная правда.

Он задвинул кирпич на место и унес гроссбух с собой в спальню. Там он положил его под подушку рядом с револьвером «смит-вессон», думая, что должен сжечь сто, и зная, что никогда не сможет этого сделать. Под этой обложкой скрывалось лучшее из всего, что он написал за всю свою жизнь, единственное, что вышло из-под его пера в результате веры и личных обязательств.

Он лег, смирившись с предстоящей бессонной ночью, и принялся без конца перебирать в уме возможные укромные места. Под качающейся доской? В глубине шкафа? Или, быть может, прибегнуть к старому воровскому трюку и поставить гроссбух открыто на одну из книжных полок как обычную книгу среди прочих книг между томом «Ридерз Дайджест» и «Великолепной женщиной»? Нет, это слишком рискованно; так он никогда не сможет спокойно уйти из дома. А как насчет хранилища в банке? Нет, это не подойдет — книга должна быть с ним, там, где он всегда сможет взглянуть на нее.

В конце концов он начал засыпать, и его освободившийся благодаря наваливающемуся сну мозг отправился в свободное плавание, медленно двигаясь, как шарик китайского бильярда.

Он думал: «Его нужно спрятать — вот в чем загвоздка… Если бы Фрэнни спрятала свой получше… Если бы я не прочитал, что она действительно обо мне думает… все ее лицемерие… Если бы она только…»

Гарольд, широко раскрыв глаза, резко уселся на своей кровати и издал слабый вскрик.

Он сидел так очень долго, и через некоторое время сто стала бить дрожь. Она все узнала? Это был отпечаток ноги Фрэн? Дневники… Журналы… Гроссбухи…

Наконец он снова улегся, но долго еще не мог заснуть и все раздумывал, имеет ли Фрэн Голдсмит обыкновение носить теннисные туфли или спортивные тапочки. И если да, то как выглядит узор на их подошвах?

Узоры подошв, узоры душ. Когда он все-таки уснул, сны его были тяжёлыми, и не один раз он жалобно вскрикивал в темноте, словно выталкивая из сознания то, что уже вторглось туда — и вторглось навечно.

Стю пришел домой в четверть десятого. Фрэн, свернувшись калачиком на двуспальной кровати в одной из его рубах, которая доходила ей почти до колен, читала книгу под названием «Пятьдесят полезных растений». Когда он появился, она вскочила.

— Где ты был? Я так волновалась!

Стю рассказал про идею Гарольда отыскать Матушку Абагейл, чтобы они могли по крайней мере присматривать за ней. Он не стал упоминать о священных коровах. Расстегивая свою рубашку, он закончил:

— Мы бы и тебя взяли с собой, детка, но не сумели разыскать.

— Я была в библиотеке, — сказала она, глядя, как он снимает рубашку и засовывает ее в мешок для грязного белья, висящий на обратной стороне двери. Он был довольно волосат — и грудь, и спина, — и она поймала себя на том, что, пока не повстречала Стю, волосатые мужчины всегда вызывали у нее легкое отвращение. Наверное, от облегчения, что он вернулся, подумала она, головка у нее слегка поглупела.

Гарольд читал ее дневник, теперь она это знала. И она страшно боялась, что Гарольд мог хитростью заманить куда-то Стю, остаться с ним наедине и… ну что-нибудь с ним сделать. Но почему сейчас, сегодня, именно когда она узнала? Если Гарольд так долго не будил спящую собаку, не логичнее ли было бы предположить, что он вообще не хотел ее будить? И разве исключено, что, прочитав ее дневник, Гарольд понял всю бессмысленность своих постоянных преследований? Когда на нее свалилась новость об исчезновении Матушки Абагейл, она дошла до такого состояния, что готова была увидеть дурное знамение в цыплячьих потрохах, но на самом деле Гарольд прочитал всего-навсего ее дневник, а не признание в преступлениях века. И если она расскажет Стю о том, что узнала, то лишь выставит себя дурой и, возможно, вызовет у него злость на Гарольда… а может, и на себя саму — прежде всего за то, что оказалась такой недотепой.

— Никаких следов, Стю?

— Не-а.

— А как тебе показался Гарольд?

Стю как раз снимал штаны.

— Здорово скис, — ответил он. — Переживал, что из его плана ничего не вышло. Я пригласил его зайти к нам поужинать, когда он захочет. Надеюсь, ты не против. Знаешь, мне и впрямь кажется, что я мог бы сойтись получше с этим сосунком. Ты ни за что не смогла бы убедить меня в этом в тот день, когда я встретил вас двоих в Нью-Хэмпшире. Я зря пригласил его?

— Нет, — сказала она, — немного подумав, — мне бы хотелось сохранить хорошие отношения с Гарольдом.

«Я сижу дома и думаю, что Гарольд может строить планы, как бы прострелить башку Стю, — подумала она, — а Стю тем временем приглашает его на ужин. Видно, и впрямь у беременных бывают заскоки!»

— Если Матушка Абагейл не появится к рассвету, — сказал Стю, — я, пожалуй, спрошу Гарольда, не отправится ли он еще раз со мной на поиски.

— Мне бы тоже хотелось поехать, — торопливо сказала Фрэн. — И еще несколько ребят тут не очень-то верят, что пищу ей приносят птицы. Дик Воллман, к примеру. И Ларри Андервуд.

— Ну вот и отлично, — пробормотал он, ложась рядом с ней. — Скажи-ка, а что у тебя надето под этой рубашкой?

— Большой и сильный мужик вроде тебя мог бы сам это выяснить, без моей помощи, — чопорно заявила Фрэн.

Под рубашкой не оказалось ничего.

На следующий день поисковая партия, вышедшая ровно в восемь утра, насчитывала с полдюжины человек — Стю, Фрэн, Гарольд, Дик Воллман, Ларри Андервуд и Люси Суонн. К полудню их группа разрослась до двадцати человек, а к сумеркам (сопровождавшимся обычными короткими всплесками дождя и вспышками молний у подножия гор) уже больше пятидесяти поисковиков прочесывали кусты к западу от Боулдера, шлепая через ручьи, карабкаясь по ущельям и переговариваясь по рации.