Кошачье кладбище (Кладбище домашних животных) (др. перевод) - Кинг Стивен - Страница 57

Но Гейджа не задавило. Все страшные картины мелькнули в воображении Луиса за доли секунды, когда он бежал наперегонки со смертью сына по солнечной лужайке чудесным майским днем.

Гейдж пошел в школу, с семи лет стал ездить в спортивный лагерь, где обнаружил удивительные способности в плавании. За месяц разлуки он ничуть не соскучился по родителям, чем немало удивил и огорчил. А в десять лет он уезжал уже на целое лето, в одиннадцать принес первые награды в соревнованиях на первенство среди летних лагерей по плаванию. Он вытянулся, но в целом оставался прежним милым Гейджем, вступающим в жизнь с удивленно распахнутыми глазами. И жизнь, надо сказать, щедро одарила его.

В старших классах он вышел в отличники, перевелся в школу Иоанна Крестителя — там лучше с плаванием — и выступал за сборную. В семнадцать лет он решил принять католичество, чем снова огорчил мать. Отец принял известие более спокойно. Рейчел полагала, что виной всему — девочка, с которой сын гулял, и что она непременно женит на себе Гейджа. («Ну, Луис, если эта шлюха-пигалица с образком святого Христофора не окрутит нашего простофилю, клянусь, съем твои трусы!» — пообещала она.) И что не даст ему закончить образование, добиться успехов в плавании — не видать сыну олимпийской медали! А годам к сорока у Гейджа будет с дюжину детишек-католикотят. Рейчел рисовала мрачную картину: сын, конечно, опустится, станет грубияном-шоферюгой с сигаретой в зубах, с отвислым брюхом, и вскорости, под аккомпанемент «Отче Наш» и «Богородице, Дево, радуйся» отправится в небытие после какого-нибудь инфаркта.

Луис считал, что побуждения сына чище и серьезнее. Да, Гейдж перешел в католичество (по этому поводу Луис не преминул послать старику Гольдману — недрогнувшей рукой! — мерзкую открытку, которая гласила: «Поздравляю с внуком-иезуитом. Преданный Вам, необрезанный зять»), но вопреки прогнозам Гейдж не женился на определенно красивой (и уж совсем не шлюхе-пигалице!) девушке, с которой встречался почти год, пока не окончил школу.

Он поступил в университет, попал в олимпийскую сборную по плаванию, и в один из чудесных солнечных дней, спустя шестнадцать лет после того, как Луис выиграл поединок за жизнь сына с грузовиком из Оринко, они с Рейчел (изрядно поседевшей к тому времени) смотрели по телевизору, как Гейджа награждали золотой олимпийской медалью. Телекамера показала крупным планом его лицо: еще мокрые, приглаженные волосы, спокойный взгляд, обращенный на национальный флаг, на шее — лента с медалью, исполняют гимн США. Луис не сдержал слез. Рейчел тоже заплакала.

— Славный конец — делу венец, — охрипшим от волнения голосом сказал он и хотел было обнять жену, но встретил ее полный ужаса взгляд. Лицо ее на глазах старилось, блекло, покрывалось морщинами невзгод… звуки гимна затихли. Луис снова поглядел на экран, но увидел другого, чернокожего паренька, в курчавых волосах алмазами играли капли воды.

КОНЕЦ ДЕЛУ ВЕНЕЦ…

ВЕНЕЦ…

ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ…

ГОСПОДИ, СКОЛЬКО КРОВИ…

Луис проснулся. Семь часов утра, серого дождливого утра. В руках он почему-то сжимал подушку. В голове точно били молотом, отмеряя каждый удар сердца. Так и боль: то накатит, то схлынет. Во рту мерзкий кислый привкус, как после несвежего пива, желудок крутит. Очевидно, во сне он плакал — подушка еще не просохла от слез. Будто сон — этакая расчудесная мелодрама со счастливым концом — перемежался с явью. Или даже во сне душу не обмануть, и она оплакивала усопшего.

Луис поднялся, шатаясь, добрел до ванной, сердце то замирало, то начинало мелко и часто колотиться, помутненное хмелем сознание грозило вот-вот отключиться. Едва он добрался до унитаза, как его вытошнило вчерашним пивом. Он опустился на колени, нашарил рычажок, потянул и спустил воду. Подошел к зеркалу — наверное, глаза налились кровью, но зеркало, оказалось, завесили. И тут он вспомнил: это Рейчел. К ней вернулись полузабытые детские воспоминания. Она занавесила все зеркала и порог дома переступала разувшись.

Нет, не бывать олимпийской сборной по плаванию, бессмысленно повторял про себя Луис, возвращаясь в спальню. Сел на кровать. Во рту все еще оставался мерзкий привкус, и Луис поклялся (не в первый раз и не в последний!), что больше и капли в рот не возьмет. Не бывать олимпийской сборной, не бывать отличным оценкам в колледже, не бывать и пигалице-католичке в подружках сына; не бывать летнему спортивному лагерю. Ничему уже не бывать. Тапочки изодраны в клочья, свитер аж вывернуло наизнанку, а само тело сына — крепкое, здоровое — обезображено. И столько крови.

И теперь он сидел на кровати, в тисках похмелья, слушал, как в окно лениво постукивает дождь, и горе, мало-помалу, подступало вплотную, застило взор, точно наклонилась над ним низко-низко сестра-сиделка в сером. Только находится он не в больничной палате, а в чистилище. Горе растворило Луиса, лишило сил, порушило последние рубежи защиты. Луис закрыл лицо руками и заплакал, раскачиваясь взад-вперед; сейчас бы он сделал все, будь только возможность хоть что-то исправить.

41

В два часа пополудни Гейджа похоронили. Дождь перестал. Над головой плыли рваные облака. Собравшиеся стояли под черными зонтиками, их предоставило похоронное бюро.

По просьбе Рейчел распорядитель, кому выпало вместо священника произносить надгробное слово, прочитал из Евангелия от Марка: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им; ибо таковых есть Царствие Божие».

Луис, стоявший подле могилы, взглянул на тестя. Тот быстро вскинул на него глаза, но тут же опустил. Сегодня вражды во взгляде как не бывало. Под глазами огромные мешки, ветер трепал редкие, как паутина, прядки седых волос, выбившихся из-под ермолки. Черная, с сединой щетина на щеках. Как никогда, он походил на пропойцу. Похоже, он сейчас в прострации и не очень-то соображает, где находится. Но как ни старался Луис, сострадания к этому человеку в сердце своем не нашел.

Маленький гроб покоился на блестящих хромом полозьях в бетонной коробке могилы. Могила уже обложена нестерпимо зеленым травяным ковриком на торфяной подкладке. От яркой праздничной зелени у Луиса заломило глаза. В изголовье стояли несколько корзин с цветами. Взгляд Луиса скользнул дальше, за плечо распорядителя. Кладбище занимало склон невысокого холма: могилы, склепы. Вон сурово высится один такой в романском стиле. На нем начертано одно лишь короткое имя ФИПС. А за округлой кровлей склепа виднеется что-то желтое. Что бы это могло быть? Даже когда распорядитель произнес: «Склоним головы в молчаливой молитве», Луиса все равно больше занимало то неизвестное, желтое, за романским склепом. Поразмыслив несколько минут, понял: это ж небольшой грузовичок с подъемным краном. Сейчас он укрылся от глаз скорбящих у подножия холма. А закончатся похороны, сядет за баранку Веуикий и Ужасный, затопчет окурок своим сапожищем, сунет его в одну из бетонных коробок, нагруженных в кузов (бросать окурки на землю строго запрещалось — могильщика тут же увольняли: нехороший это знак, и без того слишком много «клиентов» кладбища умерли от рака легких), лихо подрулит к свежей могиле, опустит бетонную крышку и навсегда разлучит Гейджа с солнцем… во всяком случае, до Судного Дня и Воскрешения.

ВОСКРЕШЕНИЕ… ВОТ ИМЕННО…

ЗАБЫТЬ ЭТО СЛОВО, И ПОСКОРЕЕ!

— Аминь! — воскликнул распорядитель, и Луис, взяв Рейчел под руку, отвел ее в сторону. Жена хотела что-то возразить и остаться у могилы подольше, но Луис не дрогнул. У выстроившихся рядком машин стоял помощник распорядителя и принимал от отъезжавших зонты — собственность похоронного бюро, что скромно обозначено на самих зонтах — и ставил в гнезда обыкновенной пирамидки, что обычно красуется в прихожих, а сейчас здесь на раскисшем кладбище выглядела чудовищно неуместно. Правой рукой Луис поддерживал жену, левой — держал дочкину ладошку в белой перчатке. Сегодня Элли надела то же платье, что и на похороны Нормы Крандал.