Кошачье кладбище (Кладбище домашних животных) (др. перевод) - Кинг Стивен - Страница 51

Дома он уложил ее в постель и ввел очередную дозу успокоительного. Заботливо укрыл жену одеялом, всмотрелся в изжелта-бледное лицо.

— Прости меня. Все б на свете отдал, только чтобы вину искупить.

— Обойдется, — неожиданно равнодушно бросила она и перевернулась на бок, лицом к стене.

У Луиса чуть не сорвался традиционный и глупый вопрос: «Как ты себя чувствуешь?», но он вовремя сдержался: не то, совсем не то хотелось спросить.

— Тебе очень плохо? — нашел он наконец верные слова.

— Очень, — ответила Рейчел и то ли всхлипнула, то ли хмыкнула, то ли усмехнулась. — Наверное, хуже не бывает.

Что-то еще, видно, он должен сказать, сделать. Какого черта! И Стив Мастертон, и Мисси Дандридж с мужем, у которого кадык что наконечник стрелы, и все, все от него вечно чего-то ждут. Почему он всегда и всем что-то должен?! К черту, надоело!

Он выключил свет и вышел. Ему сейчас нечего сказать даже родной дочери.

Заглянул к ней в темную комнату, и ему почудилось, что в кресле сидит Гейдж, а все случившееся — страшный сон, вроде того, когда Паскоу повел его в лес. Измученный разум с готовностью уцепился за эту соломинку, а полумрак лишь добавил к обману: светился лишь экран портативного телевизора. Его принес девочке Джад, чтобы той скоротать время. Скоротать долгое-долгое время.

Ну, конечно, это не Гейдж. Это Элли. В руках у нее по-прежнему фотография Гейджа на санках, и сидит она в братнином кресле. Перетащила из его комнаты. Креслице — точь-в-точь как у кинорежиссеров: складное, с парусиновыми сиденьем и спинкой, на которой толсто выписано ГЕЙДЖ. Рейчел некогда заказала такие кресла для всей семьи — у каждого свое, именное.

В креслице Гейджа Элли было тесно. Парусиновое сиденье низко прогнулось — вот-вот порвется. Прижав фотографию к груди, девочка неотрывно смотрела на экран: давали какой-то фильм.

— Спать пора, Элли, — сказал Луис и выключил телевизор.

Элли выбралась из кресла, аккуратно сложила его. Похоже, и в спальне с ним не расстанется.

Луис замялся — разрешить или не надо? Наконец заговорил, но совсем о другом:

— Хочешь, я укрою тебя и подоткну одеяло?

— Да, хочу.

— Хочешь… я положу тебя сегодня с мамой?

— Нет, спасибо.

— Правда, не хочешь?

— Правда. — Элли слегка улыбнулась. — Она все одеяло на себя стаскивает.

Луис тоже едва заметно улыбнулся в ответ.

— Ну, тогда пошли.

Нет, она и не попыталась затащить креслице брата в постель, а, разложив, поставила у изголовья. Как на приеме у самого маленького на свете психоаналитика, подумалось невпопад Луису.

Она разделась, положив фотографию на подушку. Облачилась в пижаму и направилась в ванную, не забыв прихватить и фото. Умывшись, почистив зубы, проглотив таблетку с фтором (для укрепления эмали), вернулась в спальню, залезла в постель — портрет брата, разумеется, при ней.

Луис присел рядом.

— Запомни, Элли: если мы и впредь будем крепко любить друг друга, мы все выдержим.

Каждое слово — как тяжелая, непомерная ноша — давалось с огромным трудом. И, замолчав, Луис почувствовал, что выдохся.

— Я очень-очень постараюсь и попрошу Бога, чтобы он вернул нам Гейджа, — спокойно проговорила дочь.

— Что ты, Элли…

— Бог все может, если захочет. Захочет — и вернет.

— Но Бог такого не делает… — Луис запнулся: ему вдруг ясно увиделся Чер. Вот сидит на краю унитаза и смотрит на Луиса в ванне.

— Еще как делает! — убежденно сказала Элли. — Нам в воскресной школе рассказывали про этого, как его, ну, про Лазаря. Он умер, а Иисус его оживил. Сказал: «Лазарь! Иди вон». Только ему сказал, а ведь мог хоть все кладбище оживить.

На этот раз Луис не уследил и сказал-таки глупость (впрочем, мало ли глупостей он наговорил и наделал в тот день):

— Элли, это было давным-давно.

— Я все равно буду ждать, и фото будет ждать, и кресло…

— А кресло ты просто-напросто сломаешь. Ты ведь уже большая, — он взял ее за горячую, будто в жару, руку. — Сломаешь, и все.

— А Бог поможет, и не сломаю, — безмятежно возразила она. А под глазами у нее тени, заметил Луис, и сердце у него защемило. Он тут же отвернулся. Может, сломав братнино креслице, поймет наконец, что же все-таки произошло.

— Буду везде носить его фото, буду сидеть на его кресле. Буду есть его завтрак, — принялась перечислять Элли.

Между прочим, брат и сестра ели каждый свой сорт овсянки. «Шоколадных медвежат» Элли на дух не переносила, называла их дохлыми жуками. И когда иной овсянки дома не находилось, Элли довольствовалась вареным яйцом… или вообще отказывалась завтракать.

— Буду и фасоль есть, хоть и противная, буду его книжки с картинками читать, буду… надо, чтоб все, как при нем… если… вдруг он… — И Элли расплакалась.

Луис не стал утешать, лишь молча гладил по голове. В ее словах таился жуткий и неправдоподобный смысл. Чтобы все, как при нем. Чтобы он продолжал жить в памяти каждый день, чтобы все время чувствовать его рядом, не позволяя отдалиться ни на шаг в прошлое. Все время помнить, как и что он делал. Здорово! Молодчина! А сойдет боль утраты, схлынут и воспоминания. Нет, все-то дочь поняла, почувствовала, как легко упустить Гейджа в небытие и забвение.

— Не нужно плакать, — сказал он. — Всякое горе не бесконечно.

Но она рыдала и рыдала, БЕСКОНЕЧНО… целых пятнадцать минут. Даже уснув, продолжала всхлипывать. Но вот успокоилась. Внизу часы пробили десять, нарушив тишину.

ПУСТЬ ОН ОСТАЕТСЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЖИВЫМ, ЭЛЛИ, подумал Луис и поцеловал дочь. УМНИКИ АНАЛИТИКИ, КОНЕЧНО, НАЙДУТ И В ЭТОМ ИЗВРАЩЕНИЕ, НО Я ТЕБЯ ПОНИМАЮ. И ЗНАЮ: СКОРО НАСТУПИТ ДЕНЬ — МОЖЕТ, И НЕДЕЛИ НЕ ПРОЙДЕТ — И ФОТОГРАФИЯ ОСТАНЕТСЯ НА ПУСТОЙ ПОСТЕЛИ. А ТЫ ПОБЕЖИШЬ КАТАТЬСЯ НА ВЕЛОСИПЕДЕ, ИЛИ ГУЛЯТЬ В ПОЛЕ, ИЛИ В ГОСТИ К ПОДРУЖКАМ, ШИТЬ КУКОЛЬНЫЕ ПЛАТЬЯ НА ЧУДЕСНОЙ, ПОЧТИ ВЗАПРАВДАШНЕЙ МАШИНКЕ. А ГЕЙДЖА С ТОБОЙ УЖЕ НЕ БУДЕТ. ТОГДА-ТО ОН И ПОКИНЕТ СЕРДЦЕ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ И ПРЕВРАТИТСЯ ЛИШЬ В ВОСПОМИНАНИЕ О ТРАГЕДИИ В 1984-м. ОТЗВУК ПРОШЛОГО.

Луис постоял на лестничной площадке, раздумывая: а не отправиться ли самому на боковую. Нет, конечно же, нет.

Прежде кое-что нужно еще сделать. И он спустился на кухню.

Луис Альберт Крид решил напиться. Внизу, в погребе, он держал пять коробок пива. Оно пользовалось успехом и у Луиса, и у Джада, и у Стива Мастертона, и даже у Мисси Дандридж, когда ей случалось сидеть с детьми Кридов. (Теперь, если и доведется, то только с одним, поправил он себя, спускаясь в погреб.) Чарлтон тоже несколько раз наведывалась к Луису и всегда предпочитала пиво (только светлое!) вину. И вот Рейчел минувшей зимой привезла однажды из магазина с распродажи десять тяжеленных коробок. Хватить тебе ездить в кафе за пивом, когда к нам гости приходят, заявила она. Ты же сам, дорогой, всегда говоришь: самое лучшее пиво то, что дома в холодильнике, особенно, когда поздний час и магазины закрыты. Пей на здоровье и радуйся, что жена так много сэкономила. Минувшей зимой… Тогда ничто не омрачало жизни, НИЧТО НЕ ОМРАЧАЛО ЖИЗНИ. Странно: как быстро, как внезапно все разделилось на «до» и «после».

Луис втащил коробку на кухню, рассовал банки с пивом по всему холодильнику, открыл одну. Из кладовки с мягким шуршанием вышел Чер. Его привлек открытый холодильник. Вопросительно взглянул на Луиса. Но близко не подошел, слишком много пинков уже досталось ему от хозяина.

— А тебе — фигу с маслом! — сказал Луис. — Съел днем консервы, и хватит. Проголодался — пойди вон птицу поймай.

Но Чер не двинулся с места, все так же пристально глядел на Луиса. Тот выпил с полбанки, сразу захмелел.

— Да ты ведь добычу и не жрешь, — продолжал он, — тебе главное — словить и убить.

Чер, очевидно, понял, что кормить его не собираются, и проследовал в гостиную. Луис — за ним, шаг, другой. РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА.

Он уселся в кресло, не спуская взгляда с кота. Чер улегся на половичок подле телевизора и тоже следил за Луисом, готовый к бегству, случись хозяину рассердиться и пустить в дело тяжелую свою ногу.