Вампирский Узел - Сомтоу С. П. - Страница 73

Внезапно Жено понимает, что он не хочет лить кровь этого человека. Он боится его, презирает", он знает, что если ему подарить бессмертие, он станет чудовищем. Он рассуждает так: мне казалось, что это я — зло. Как же так получилось, что я не хочу нести в мир еще большее зло?! Эти парадоксальные мысли тревожат его и смущают. В первый раз почти за четырнадцать веков нежизни он усомнился в цели своего существования.

— Ты сомневаешься, мой ангел смерти? Думаешь, я для тебя недостаточно плох? Пойдем, я тебе покажу. Я прошу тебя, я настаиваю. Поту, мой плащ!

Он надевает плащ и зовет слуг. За дверью — лязг мечей, топот ног.

— Я покажу тебе мой зал кошмаров. Я. понимаю, мой великолепный демон, это серьезный шаг — принять меня в ваши ряды и сделать равным себе. Но я тебе докажу, насколько я развращен и испорчен. Ты увидишь, что я достоин — идем, я тебе докажу монументальную сущность моей черной злобы.

Он рывком открывает дверь, В коридоре уже ждут слуги с зажженными факелами.

Жиль де Рэ чуть ли не бегом спускается по каменной лестнице. Они входят в мрачные подземелья Тифуже, и безумный барон с гордостью демонстрирует «монументальную сущность» своих преступлении.

Пол очень скользкий.

Темно и поначалу — тихо: Но потом Жено начинает различать жалобные тихие стоны. Со всех сторон.

Полумертвые дети, закованные в железные цепи, висят на стенах, словно охотничьи трофеи. В таких странных изломанных позах, что кажутся не людьми, а куклами. Стоны становятся громче. Теперь Жено различает слова: «Отпустите меня, я буду хорошим, отпустите меня». Глаза в корке засохшей слизи. Многие искалечены, обезображены. Некоторые подвешены к потолку вверх ногами. Один мальчик распят на кресте, у него на ладонях запеклась кровь. У двоих-троих вырваны языки, и их жалобы — просто отчаянное мычание.

— Видишь, мой прекрасный демон… разве я не воплощение зла? — кричит Синяя Борода. — Ты была доброй, и за это тебя сожгли на костре. Ты знаешь, что Жанна д’Арк разговаривала со святой Катериной? Ты когда-нибудь видел, как женщина горит на костре? Кожа идет волдырями и лопается, как лопаются прыщи… Но я не буду гореть на костре. Ты меня освободишь, мой прекрасный вампир. Я сольюсь с темнотой и стану единым с ночью.

Они проходят по камерам. Еще больше кошмаров и мерзостей. Жено думает: как человек на такое способен?! Почему люди такие жестокие?! Для того чтобы жить, им не нужна кровь собратьев. Они мучают друг друга исключительно потому, что находят в этом удовольствие! Это тревожные мысли, плохие. Они смущают и даже пугают. Что есть зло, о котором с таким упоением говорит Синяя Борода? Я тоже зло? И неужели мы с ним похожи?! Я убил стольких людей… Дети? Я убивал и детей. И часто они умирали в таких же муках…

Последняя камера. Отрубленные детские головы сложены пирамидой на усыпанном соломой полу. На самом верху они еще свежие, еще красивые. Внизу — только гниющая плоть. Облезлые черепа. Черные языки вывалены изо ртов. Пустые глазницы. Мозги сочатся из ноздрей. Подтеки крови на спутанных волосах и заросших плесенью щеках.

Синяя Борода кричит:

— Вот оно, зло!

Беспрерывная какофония криков и стонов из кровавых застенков. Почему он не может отгородиться от них? Почему он не может просто отключиться и перестать слышать?! Любой смертный на это способен, но он почему-то не может.

— Зло! Зло! Разве это не достаточное доказательство, что мы похожи. Мы с тобой можем все. Наш прекрасный союз потрясет землю, которая превратится в ад. Зло! Зло правит миром!

Жено трясет от ярости. Он не может вымолвить ни слова. Не может ответить. Синяя Борода принимает его молчание за знак согласия.

— Тебе этого мало? — шепчет он как в бреду. — Сейчас я тебе докажу, что мы существа одного порядка, что во зле мы равны. Я изнасилую их у тебя на глазах, эти гниющие останки детства. — Он сбрасывает плащ, падает на пирамиду голов и действительно начинает насиловать мертвую плоть, вонзая свой агрегат то в гниющий рот, то в пустую глазницу… у него на губах выступает пена. — Зло! Зло! Зло! — кричит он в такт своим мощным толчкам. — Да! Ты отводишь глаза! Ты даже не смеешь на это смотреть! Теперь ты понял, что я воплощение зла… — Его сперма щедро разливается по лужам запекшейся крови, по мозгам, плесени и блевотине.

Мальчик-вампир не в силах оторвать взгляд от этого безумца, который заявляет, что они с ним похожи. В первый раз за всю свою долгую жизнь он чувствует себя абсолютно беспомощным. Мысленно он призывает лес, чтобы тот поглотил его и исцелил, но он понимает, что спасения не будет. Сейчас ему открывается истина, которую нужно и должно узнать. Возможно такое, что они — две стороны одной медали, имя которой — зло?!

Может быть, мальчик-вампир наконец встретил свое отражение? Нет, этого просто не может быть. Он поворачивается спиной к Жилю де Рэ.

— Что я сделал не так? — кричит Синяя Борода. — Ты что, мне завидуешь? Так вот в чем дело! Моя душа слишком черна даже для ада! Пожалуйста, не терзай меня. Не отталкивай меня. Я тебя ждал всю жизнь. Я всю жизнь тосковал по тебе и ждал… — Он падает на пол и обнимает ноги вампира руками, испачканными в крови. Он принимается лихорадочно целовать мальчику ноги, не обращая внимания на то, что они обжигают холодом. — Возьми меня, — шепчет он. — Возьми в свои объятия смерти и поцелуй поцелуем, который выпьет мою душу, я прошу тебя, я умоляю…

Когда мальчик-вампир вновь обретает дар речи, у него получается только крик:

— Нет!

Охваченный паническим ужасом, он бросается навстречу тьме за замковыми стенами… расправив крылья ночи, он взмывает в черное небо, к бледной луне.

Что-то не так. Раньше всегда, когда ему нужен был лес, лес принимал его и успокаивал. Но теперь лес не примет его. Неужели он запятнал себя долгой связью с тем, что смертные называют злом, и теперь даже мать-темнота от него отвернулась?

Разве что… он никогда и не покидал своего леса.

Может такое быть, что лес — исцеляющий раны, место, которое дарит тепло и покой — таит в своем сердце еще более страшную темноту, чем та, что снаружи?

Только что он пережил неподдельный ужас, а сейчас он охвачен отчаянием. Смутное напоминание о чувствах из той, смертной жизни. Он напомнил себе ребенка, который бродит по пепелищу разграбленной деревни… и он вдруг понимает, что это действительно воспоминание. Когда-то, еще до того как он изменился, он испытывал что-то подобное. Он не думал об этом почти тысячу лет. Не вспоминал и не пытался вспомнить. Но теперь он знает, что не важно, сколько пройдет веков, тот ребенок по-прежнему будет жить… и по-прежнему будет плакать. Где-то там, далеко-далеко.

Терри не хотелось, чтобы папа узнал, что он его дожидался, и поэтому спрятался в шкафу — вернее, в таком чуланчике типа проходной комнаты, соединявшей комнату близнецов с родительской спальней. Он примостился между коробками с обувью и маминой искусственной шубой. Сквозь прорези в деревянной дверце ему было хорошо видно, что делается в спальне родителей.

Он ждал затаив дыхание. Ему так нужен был папа. Ему нужен был кто-нибудь, кто успокоит его, скажет, что все нормально, что он ни в чем yе виноват… Мама все это говорила, да: Но как-то неубедительно. Впечатление было такое, что ее мысли заняты чем-то другим.

Снизу раздался шум. Порыв холодного воздуха. Терри поежился — он был одет легко: в футболку и шорты. Надо было надеть свитер. Или взять плед. Но теперь уже поздно. Голоса.

— Это я, милая. Впусти меня.

— Заходи. — Хлопнула дверь. — Только не надо бросаться меня целовать.

— Давай займемся любовью.

— Еще не остыл после Бойса? Не можешь забыть свою… в общем, кто у тебя там, я не знаю. Наш сын умер, Джефф.

— Пожалуйста, пойдем наверх. Я сейчас не могу говорить. Ты нужна мне. Ты мне нужна, дорогая.

— Я свет включу, а то ты все ноги себе сломаешь. Что с тобой? Ты что, пьян? Что у тебя —на пиджаке? Вино?