Урод - Соловьев Константин - Страница 50

Тигир нашелся, как и Урт назад, возле вала. К нему, шумно сопя и потирая тяжелые с хмеля головы, сползались из темных узких улочек загонщики. Заметив Крэйна, Тигир коротко кивнул ему, как старому знакомому.

— Сегодня будет хороший Урт, — только и сказал он. — Нас ждет не один выводок.

Время растянулось, как кусок потерявшей цвет застиранной ткани. Дни сплелись в звенья одной цепи, на которую были нанизаны те или другие воспоминания. Воспоминания эти не всегда были приятны, возможно, потому, что почти всегда были пронизаны болью, отвращением или усталостью, но именно из них складывалась жизнь того, кого еще недавно звали Крэйном, шэлом Алдион.

Удача сопутствовала загонщикам, хоть в чем-то судьба смилостивилась над ним, каждый Урт они добывали не меньше полдесятка карков идо сих пор крупных провалов не случалось. За все время погиб только один, еще двоим серьезно рассекло головы. Тигир не стал их добивать, лишь набрал в отряд новых, однако не перестаравшись, помня о том, что выручка делится между всеми загонщиками.

Постепенно у них выработался опыт. Теперь они загоняли осторожно и без спешки, не впадая в горячку нетерпения, действовали четко и слаженно, притеревшись друг к другу. Пока одна группа загоняла карков, другая уверенно вытягивалась в линию и, подготовив длинные колья, ждала, когда кавалькада хищников окажется рядом. Чтобы остановить их, загонщики научились бить их копьями по лапам — часто одного доброго удара хватало на то, чтобы карк, оглушенный и переломавший большую часть хлыстов, рухнул в траву. После этого на него с разных сторон прыгали трое человек с кейрами, и в мгновение дело было закончено. Крэйн старался держаться в тени, не привлекая к себе внимания и стараясь заглушить порывающиеся к действиями отточенные инстинкты воина. Помня слова Тигира, он старался, хоть и не без внутреннего протеста, походить на остальных. В бою это получалось, но как только они пересекали черту Триса, он снова становился одиночкой. На него косились, если он заговаривал, что, впрочем, случалось достаточно редко, с почтением отвечали, но он чувствовал себя лишним среди этой черни, одержимой жаждой фасха и денег, занозой, сидящей глубоко в коже. Вокруг него установилась аура напряженного хмурого выжидания, никто не поворачивался к нему спиной, даже когда он не держал в руках оружие.

— Они тебя боятся, — пояснил однажды Тигир. — И ненавидят. Но боятся больше, поэтому ты еще жив.

— Я дерусь бок о бок с ними, — возразил тогда ему Крэйн. — Некоторым из них я, бывало, спасал жизнь. Отчего им меня ненавидеть?

— Грязь можно разглядеть только на чистых руках, — усмехнулся главный загонщик. — Когда их много, они не стыдятся друг друга, они одинаковы в своей нищете и трусливой жалкой ненависти, но они инстинктивно чувствуют, что ты не такой. Что в твоих глазах они являются теми, кто есть на самом деле — отбросами, швалью, уличным мусором. Правдивые зеркала редко остаются целыми, Крэйн.

— Польщен.

— Напрасно. Ты не луч света, Крэйн, как образец добродетели ты не смотришься. Я хорошо знаю людей, поверь старику. Ты достаточно жаден, самоуверен, презрителен и равнодушен, чтобы быть контрастом в стае черни. Ты просто... другой.

— Тигир, бывало, люди умывались кровью и за гораздо меньшее, чем сказал сейчас ты. Веришь?

— Тебе — верю. — Загонщик изобразил на лице улыбку. — Я не захотел тебе лгать.

Тигир остался жив и в этот раз. Крэйн знал почему — в своей смелости, демонстративной браваде и презрении к жизни и смерти Тигир отчасти походил на него самого. Точнее, на бывшего шэла Алдион. Глядя на него, Крэйну казалось, что он смотрит в искаженное зеркало. Однако, как он понял, это было всего лишь иллюзией — кроме безрассудной смелости и презрения, ничто не роднило его с этим шумным и беспорядочным шеерезом, объездившим весь мир.

За Урт выпадало обычно около десятка сер, бывало, и десять с пятью, если после загона подбрасывал от довольного нанимателя привесок Тигир.

Бывало, что и ничего. Прибавком Тигир делился только с лучшими загонщиками, справедливо считая, что остальные останутся на месте и так.

Когда это случалось, оставшиеся после очередного визита к лекарю деньги Крэйн тратил на лежанку в трактире и еду — как правило, плоды тангу или взопревшие зерна олм, из которых в Трисе делали кашу. Когда денег не оставалось совсем — он проводил Эно в заброшенном колодце, покидая его лишь за тем, чтобы поискать за валом съедобных злаков или, если повезет, найти куст недозревшего туэ.

Остальные загонщики тратили деньги не так расчетливо — их выручка за Урт почти всегда уходила на грязных женщин, как называл их лекарь, и тайро в трактирах. Тайро Крэйн уже пробовал, это было отвратительное подобие фасха, которое местные трактирщики гнали из всякой дряни, щедро добавляя перебродившего сока туэ. Смесь получалась отвратительной — она была маслянистой, жидкой как вода и пахла кислой горькой грязью, от этого запаха сводило челюсти и кружилась голова. Однако стоило тайро гроши, и почти все загонщики, включая Тигира, отдавали ему должное. У этих жалких людей не было никакой цели в жизни, они следовали простому и надежному порядку — жить, пока живется.

Визиты к лекарю, ставшие постоянными, приносили боль и значительный ущерб тулесу. Лекарь накладывал свою отвратительную мазь на изуродованное лицо и не упускал случая, чтобы напомнить Крэйну о его никчемной безалаберной жизни, которая привела к болезни. Стиснув зубы, Крэйн терпел, ради того, чтобы убрать огромные язвы со своего лица, он согласился бы перетерпеть и не такое. Однако язвы все не исчезали, избугрив всплошную всю левую сторону его лица, они постепенно стали переходить на лоб и подбородок. Обеспокоенный этим, Крэйн поделился своим наблюдением с лекарем, но тот поспешил его успокоить.

— Это не страшно. Болезнь больше не растет, мне удалось загнать ее внутрь. А эти прыщи, как бы они ни бегали по твоей морде, исчезнут через десять Эно.

Однако десять Эно миновали, а болезнь все не отступала. Лекарь пришел ко мнению, что понадобится еще один курс лечения мазью, а возможно, и два. Крэйн не стал спорить. Он понимал, что лекарь — его единственная возможность справиться с хворью, если не он — все может быть гораздо хуже. Не всякий сейчас пустит на порог нищего уродца, а если кто и пустит — цену заломит в три раза выше по сравнению со здешней. Значит, надо терпеть. Крэйн перестал ночевать в трактирах и ограничил себя в еде, только чтобы оплачивать услуги лекаря. Из-за скверного питания и холода, донимавшего его целый Урт, даже во время загона, Крэйн сильно похудел, запястья и бедра стали тонкими и костлявыми, как у старика, кожа посерела. Тело его утратило гибкую подвижность, чтобы сохранить силы он двигался медленно и осторожно, словно ожидая влюбое мгновение упасть на мостовую, голова низко опущена, чтобы капюшон скрывал лицо.