Лорс рисует афишу - Мальсагов Ахмет Пшемахович - Страница 38

«Эля, я вспоминаю здесь слова Виктора Андреевича: «Люби не только то, что пишешь, а тех, о ком пишешь». Любил ли я свою клубную суматоху или нет, но я до сих пор большей частью только со стороны знал тех, ради кого она делается, их труд и тяжкие заботы. Изба-читальня Комиссара — жалкая пещера в сравнении с Домом культуры. Но Комиссар всегда с теми, ради которых «делает культуру», она дышит с ними одним воздухом, живет с ними одной жизнью. Это должно здорово вдохновлять, придавать настоящий смысл твоему делу.

Я и здесь скептически размышляю над тем, чему отдал весну, лето и осень года своей жизни. Но странное дело, все время думаю: как же я в клубе не сделал то-то и то-то, это же было бы так просто. Помнишь, мы смотрели в театре арбузовскую «Таню»: «Опыт жизни не только то, что ты совершил, но и то, что не совершил».

…Лорс бросил это свое письмо в почтовый ящик Предгорного сам. Потому что вечером, когда он его дописывал, приехал бригадир и сказал Лорсу:

— Записка от председателя колхоза: велит срочно доставить тебя в райком. Дам коня, поедешь утром с тем, кто отправляется за солью.

«Видали?! Гусь!»

В кабинете первого секретаря были Николай Иванович, Полунина и… Виктор Андреевич из редакции.

— Явился, чабан! — улыбнулась Полунина.

Николай Иванович кивнул на нее и погрозил Лорсу:

— Досталось мне от нее за тебя… Как же редакция теперь со статьей Цвигуна обойдется? — обратился он к Виктору Андреевичу. — Газеты ведь не любят давать поправки!

— Не твоя забота! — усмехнулся Виктор Андреевич. — Если бы я не был в отъезде, такая статья не появилась бы: фокусы Цвигуна я знаю лучше всех. Ничего! Сами напутали — сами исправим, да еще и вас помянем за то, что волю даете всяким Тлинам. А с Лорсом мы сейчас пойдем к нему домой, потолкуем о будущем.

— Какое будущее? Ему завтра приступать к работе, принимать клуб от Водянкина, — сказал Николай Иванович и обратился к Лорсу: — Итак, молодой человек, иди, работай, только без выкрутасов! Слышал? Поаккуратнее!

— Смотрите! — вскочил Лорс и подбежал к столику с графином.

— Что такое? — удивился Николай Иванович.

— Графин! Не по центру картонки!

Лорс подправил графин с дерзко-дурашливой старательностью и, круто повернувшись, пошел к дверям.

Полунина и Виктор Андреевич захохотали. Николай Иванович вскрикнул:

— Видали?! Гусь!

И тоже расхохотался.

Опять этот проклятый бутерброд…

Бабушка Чипижиха — казачка, а казаки знают горские обычаи не хуже самих горцев. Гость соседа — твой гость.

Бабушка пожарила для Виктора Андреевича яичницу в самой большой сковородке и выставила четвертинку самогонки: «На семи травках настоенная, нигде такой не выпьешь».

— Везет тебе, парень, на хороших людей, — расположился у сковороды Виктор Андреевич. — И в клубе у тебя ребята хорошие, я ведь там толкался не один час. И кое-что полезное ты там сделал.

— Вы приехали уже брать у меня интервью?

— Не стал бы пока.

Хотя насчет интервью Лорс и пошутил, но ему все же стало обидно, что Виктор Андреевич так безразлично говорит о клубе. Нет, там похвалы не дождешься!

— Едем в город! — решительно сказал Виктор Андреевич. — Насовсем. Недругов ты себе здесь нажил удивительно быстро. Но дело и не в этом. Слава богу, недруги у тебя будут везде. И всю жизнь. За это ты мне и нравишься… — Он отодвинул сковородку. — Пойдешь работать к нам в газету. В штат.

— Разве я познал в клубе жизнь? Или научился писать?

Виктор Андреевич достал из папки какую-то довольно толстую машинописную рукопись:

— Я не скажу, что в этом твоем творении есть журналистское умение. Но тут немало живого, интересного и удивительно искреннего. От жизни!

— Мое творение?!

— Не мое же! Эта девушка, Эля, принесла мне твою рукопись.

Виктор Андреевич, отдуваясь, пил чай стакан за стаканом. А Лорс лихорадочно листал и узнавал… свои письма к Эле. Они были перепечатаны. Кое-где вписаны слова рукой Эли. Убрано все, что не для чужих глаз. Оставлено лишь то, что о клубной жизни. Последняя попытка Эли вернуть Лорса в газету, в город!

— Там у тебя, Лорс, много и ненужного для газеты, не относящегося к теме, — сказал Виктор Андреевич. — Но я уже вижу, как это можно слегка поджать… раз в шесть! И дать в газету несколько хороших кусков: «Письма из села. Записки клубного работника». О первых шагах — только о первых! О раздумьях, о сомнениях. Словом, это будет твоя «визитная карточка» для поступления в штат. Одновременно это и как бы наша поправка после статейки Цвигуна. Хитро?

Виктор Андреевич встал, натянул пиджак и поискал свою палку со словами:

— Я еду в колхоз «Горец», там вечером партсобрание. Потом переночую в гостинице райкома и утром — в город. Поедешь и ты. С вещичками, насовсем. Так что иди прощаться со своей клубной гвардией, а ночью посиди над рукописью. Перечитай ее. Поцарапай, ужми, «прополку» сделай. — Он приостановился у дверей, задумчиво глядя вниз: — Чего-то в твоей рукописи не хватает! Она какая-то… оборванная на полуслове, что ли… Подумай-ка сам как следует. Впрочем… — он толкнул дверь палкой и сказал с порога, — …я, пожалуй, завершу своей рукой. Пока!

Город… Не будет рядом ребят, Азы, Али…

Лорс посмотрел на пустую сковородку. В хлебнице был один кусок хлеба. И кусочек масла.

Лорс старательно сделал бутерброд, посыпал его солью и уже приоткрыл рот, глотая слюнки…

Краем глаза он увидел, что кошка брезгливо выясняет, как поступить с бутербродом. Но Лорс не видел, какой именно стороной лежит на полу бутерброд.

Редакция или клуб? Город или деревня?

Выпал город.

Баянист, музыку!

Афиша перед парком, та самая афиша, которую рисовал еще Лорс, оповещала: «Лекция т. Водянкина. После лекции танцы».

Слово «концерт» было зачеркнуто. Неужели кружок распался?

Последняя строка афиши была самая крупная, ее хорошо видно даже в вечерней тьме: «Места НЕнумерованные». Это «НЕ» вписал кто-то от руки буквами жирными и уверенными.

…В парке тренькали мандолины. В кустах напевал хриплый голос Васьки-Дьяка, а в такт песне щелкал пальцами Муртаз — только он умел так щелкать.

На стене клуба Лорс разглядел написанное мелом очень короткое слово. Почерк у Гошки стал прямее, аккуратнее. Парень все-таки повзрослел.

Из раскрытых клубных дверей разносился по парку голос товарища Водянкина.

— А помните, когда я был директором… — послышался в кустах, сливаясь с шелестом осенней листвы, страстный шепот Эдипа, вернувшегося из дальних странствий.

А на крыльце дремал, подперев кулаком покорно опущенную стриженую голову, Вадуд.

Теперь понятно, почему Виктор Андреевич воздержался брать интервью. Понятно, чего не хватает в рукописи. Да, ее надо завершать. И нужна для этого рука не журналиста-зубра Виктора Андреевича, а рука самого Лорса, рука клубного директора.

Бутерброд? Ну что ж — бутерброд! Даже кошка отнеслась к нему критически.

«Не хватает в рукописи одного важного звена… Самого важного. И дело, наверное, совсем не в том, что я плохой газетчик! — думал Лорс. — Дело в том, что я мало сделал в клубе. Да и то, что сделал, рассыпается от первого же толчка».

Он подошел к карусели, там было безлюдно, и лег на жесткую осеннюю траву, чтобы видеть звезды. Ему вспомнилась восточная сказка, которую он так любил в детстве. Любил и… не понимал!

Герой этой сказки плохо знал жизнь. Когда же он после всяких потрясений и бед начал часто задумываться над жизнью, над своим местом в ней, то небо послало ему награду: он однажды лег вот так же, глядя на ночные звезды, пролежал целую ночь, и за эту ночь к нему пришло столько мыслей, сколько другим людям приходит в голову за целых десять лет жизни.

Лорс раньше, в детстве, никак не мог понять, что же это за награда?! Подумаешь, человек смог размышлять о жизни!..