На волне космоса (сборник) - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 30

Буфетчик проводил их взглядом и снова вернулся к исполнению своих несложных обязанностей.

— Ах, у него там автомобиль! — сказал он с неуклюжим сарказмом. — Подумаешь!

Посетитель, стоявший у самого края стойки, подошел к окну, раздвинул занавеси и выглянул. Понаблюдав за тем, что происходило на улице, он вернулся на свое место и сказал буфетчику:

— Вот тебе и подумаешь! У него там «кадиллак» последней модели. И кто же из них троих, по-вашему, сел за руль?

Конрад Фиалковский

Вероятность смерти

— Пусть войдет, — сказал я моему андроиду.

Автомат исчез в матовом силовом поле выхода. Я подошел к окну. Был один из тех июльских дней, на который запланировали безоблачную погоду. Солнце пригревало мне руки Рядом звенела оса, стараясь пробиться сквозь силовое поле, заменяющее стекло. Она то и дело врывалась в поле и, отброшенная, как мячик, снова пробовала счастья.

— Ты хотел меня видеть?.. — сказал он, встав за моей спиной.

— Да. — Я отвернулся от окна и взглянул на него сверху вниз. Он был ниже ростом.

— Ты удивляешься тому, что я и в самом деле такой старый? Визиофония омолаживает, а до сих пор ты видел меня только на экране.

— Ты выглядишь так, как я и ожидал. Именно так, — сказал я, но это была неправда.

— А ты, Гоер, руководитель Эксперимента? — спросил он, словно хотел убедиться в том, что я тот самый Гоер, ради которого он прилетел сюда.

— Да, я Гоер. Спасибо, что ты прибыл. К нам мало кто прилетает.

— Я колебался, но в конце концов., я так стар, — он беззвучно рассмеялся. Потом серьезно спросил: — А это… всегда удается?

— Это Эксперимент. Кроме того, и сама технология очень сложна.

— Да, должно быть, нелегко передать все, что наслоилось за столько лет.

— Обычно это удается… А если нет… мы повторяем Эксперимент. — Я попытался улыбнуться.

— А потом высылаете мнемокопии в пустоту?

Я кивнул.

— И они возвращаются?

— Нет. Зачем им возвращаться? Это автоматы, обыкновенные автоматы… — слово «автоматы» я сознательно подчеркнул. — Они исследуют космос. А потом… потом они уже не нужны… Впрочем, пока что это единственно возможный способ исследования космоса, — добавил я.

Профессор на минуту задумался, потом спросил:

— А мою копию — ведь это же будет точная моя копия — вы куда пошлете?

— Конечно, мнемокопия, во всяком случае в момент создания, полностью эквивалентна твоему «я». Словно некто, твое второе «я», встает рядом…

— Ну да. Но все-таки это будет машина, автомат…

— Конечно.

— Видишь ли, Гоер, я только биофизик и в нейтронике не разбираюсь, но каким образом машина может мыслить так же, как я? Ведь автоматы…

— Ха, автоматы! Их мозг гораздо примитивнее твоего.

— Они мертвы…

— Не в этом дело. Мышление, самостоятельное творческое мышление зависит только от сложности сети. А состоит ли эта сеть из клеток, как твой мозг, или из неорганических элементов, как мнемокопия, это не имеет никакого значения. Уверяю тебя, это в самом деле не имеет никакого значения.

— Хм… возможно. Приходится верить. Но я как-то не могу представить себе этой… мнемокопии, которая будет мною… Я маленький старый человек, ни один из моих органов в отдельности не годится для жизни, а все вместе пока еще держится благодаря… благодаря значительному отклонению от наиболее вероятного в этом возрасте состояния — от смерти. Удивляешься? — добавил он, взглянув на меня. — Мне уже сто десять лет, Гоер. Я был профессором, когда ты родился.

— Сто десять?..

— Да. И вы предлагаете, чтобы именно мой старый мозг перевоплотился в машину, чтобы каждая его клетка получила свой неорганический эквивалент, чтобы каждое нервное волокно в глубине моего мозга заменил провод этой машины? Так?

— Да, тогда эта машина будет равноценна тебе, профессор.

— Словом, моя индивидуальность получит новую прекрасную оболочку в виде металлических ящиков, заполненных километрами проводов. Мои мысли будут сопровождаться пощелкиванием реле, и я буду питаться электрическим током из трансформаторов энергии, вмонтированных в реактор? Тебе не кажется, что это как-то жутко?

— Жутко? Возможно. С субъективной, твоей точки зрения. А ведь… Мне, например, было бы совершенно безразлично, разговариваю ли я с тобой или твоей мнемокопией.

— Значит, с мнемокопией можно разговаривать?.. Я не знал. Это, должно быть, любопытно. Этакий разговор по душам с самим собой.

— Не думаю… Впрочем, мнемокопия после транспозиции находится как бы в состоянии сна.

— А потом обретает сознание, не так ли?

— Да, обретает сознание, — ответил я.

Профессор секунду внимательно смотрел на меня, потом робко спросил:

— А когда… она просыпается? — перед словом «просыпается» он сделал длинную паузу, словно раздумывая, можно ли применить это слово, говоря об автомате.

— Ее будит радиосигнал с Земли.

— И тогда с ней уже можно беседовать?

— Да, но в это время она уже находится за пределами солнечной системы, и передача одной фразы длится несколько часов. Впрочем, с мнемокопиями не беседуют.

— Почему?

— …

— Ты не хочешь мне сказать, почему с ними не беседуют?

— Не хочу.

— А ты… тебе не кажется, что я имею право знать?

— Уверен, что не имеешь. Я не первый день руковожу Экспериментами и прекрасно знаю, что можно сказать, а что нельзя. Не забывай: все, что известно тебе, будет знать и твоя мнемокопия.

— Значит, поэтому?

— В частности и поэтому.

Я видел, что он смущен. Он вертелся на стуле, бросая на меня изумленные взгляды.

— Куда она полетит, эта мнемокопия? — спросил он наконец.

— К Антаресу А.

— К Антаресу… Это большая звезда?

— Огромная. Красный гигант.

— И мнемокопия ее в самом деле исследует?

— Да. Она увидит далекие планеты и их спутники. Она будет это видеть не собственными глазами, потому что у мнемокопии нет глаз, точнее, их очень много, столько, сколько автоматов, передающих ей свои наблюдения. Она возьмет пробы с поверхности планеты, — вернее, это сделают автоматы, которые сообщат ей результаты анализов…

— И мнемокопия все это запомнит?

— Не только запомнит, но проанализирует, сделает выводы и в форме пучка волн вышлет на Землю.

— Они дойдут до солнечной системы, когда мы…

— Когда от тебя, профессор, и от меня не останется ни малейшего следа на этой планете.

— И несмотря на это?..

— Да. Наши потомки примут эти волны и будут знать все об Антаресе.

— Понимаю, — тихо сказал профессор.

Опустив на руки седую голову, он смотрел на моего андроида. Я взглянул туда же, но андроид стоял неподвижно, и только вечернее солнце, бросая косые лучи, зажгло яркие блики на его панцире.

Наконец профессор нарушил затянувшееся молчание:

— Они, кажется, мыслят быстрее, чем мы, люди.

— Да, быстрее, — подтвердил я. — В механическом проводнике сигнал идет гораздо быстрее, чем в нервном волокне.

— Значит, они мыслят лучше?

— Просто они в состоянии перебрать большее количество вариантов.

— Я это и имею в виду.

Он снова замолчал, а мне показалось, что он все время кружит вокруг темы, о которой не решается заговорить.

— Кроме того, у мнемокопии будет гораздо больше времени для размышлений, чем у нас, людей, неизбежно ограниченных продолжительностью нашей жизни, — добавил я.

— Да… Впрочем, все равно я скажу тебе, — решился, наконец, профессор. Теперь он смотрел на меня своими старческими, поблекшими глазами. — Семь лет я бьюсь над решением проблемы, быть может, самой интересной из всех, какие я решал в жизни. Речь идет о магнитно-химическом уравнении клетки… — Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. — Тебе это ни о чем не говорит, — продолжал он, улыбнувшись. — Мне всегда кажется, что магнитно-химическое уравнение клетки должно заинтересовать всех, а в Действительности, кроме нескольких сотен специалистов, никто ничего об этом не знает, и никого это не волнует… Во всяком случае, для меня это очень важный вопрос. Но именно теперь, на седьмом году, я понял, что взялся за это уравнение слишком поздно…