Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 59

— А вот теперь будет плохо, — спокойно сообщил Андрей. — Они лежат кучей. Если у мерзавцев хватит ума подползти, укрывшись за трупами, как за бруствером… Да не вставайте вы! Сидите на полу! Им нужен я…

В том, что налетчики помилуют незнакомку, он сильно сомневался.

И тут в окошко постучали. Деликатно так. Андрей резко обернулся. Стрелять, пробивая стекло, он не хотел, решил подождать, пока неприятель сам это стекло выдавит. Неприятель словно услышал приказ — так и сделал. Но в окошко не палил и не полез.

— Сударыня, Анюточка… — услышал Андрей. — Жива ты?

— Павлушка! — незнакомка на коленях поползла к окну. — Боже мой, ты жив!

— Дайте ему пистолет, — велел Андрей. — И соберите с пола другие пистолеты.

Оказалось, налетчики, когда незнакомка вошла в дом, напали на Павлушу. Сильный и крепкий детина отбился кулаками, кому-то своротил челюсть, потом рухнул в сани, и умная лошадь, рванув с места, унесла его к роще. Там он сделал крюк, оставил сани, вывалялся в снегу и чуть ли не ползком устремился на выручку хозяйке.

— Павлушка…

— Да тише вы…

Налетчики и впрямь принялись устраивать боевую позицию за трупами. Их первый выстрел ударил в столешницу.

— Пока я отстреливаюсь, полезайте в окошко. Да быстро! Головой вперед — и в снег кувырком.

— Я вас не брошу!

— Дура!

Того только недоставало, чтобы налетчики догадались о присутствии Павлушки и зашли с другой стороны дома. Все решали секунды. Андрей выстрелил, услышал крик, понял, что рана не смертельна. Павлушка сунулся в окно, схватил незнакомку и выдернул ее из дома, как морковку из рыхлой грядки.

— Слава те господи, — сказал Андрей.

Он был готов к смерти — так же, как под Очаковом. Обидно, конечно, помирать, не дожив и до двадцати восьми. Но помирать в бою, черт возьми! Теперь он желал одного — чтобы Еремей с Тимошкой опоздали. Это их спасет — а его самого спасет разве что чудо.

Раздались два выстрела — не во дворе, а где-то еще. Андрей охнул — ну, как Павлушка, уводя свою барыню, выскочил на открытое место?

Не зная ничего вокруг дома, только дорогу к своему сараю и обратно, Андрей предполагал, что найдется хоть какое укрытие, где-то же там и конюшня, и пустой хлев, и курятник. Однако плана построек в голове не имел, и как они расположены относительно рощи, где Павлушка оставил санки, не знал.

На месте взорванных сеней вдруг закричали, заспорили. Андрей отчетливо слышал фразы:

— Да черта ли нам?!

— Это не полиция!

— Лезть не надо было, вот что!

Похоже, взрыв произвел еще одно действие — его заметили в деревне, и Еремей с Тимошкой, взяв кого-то на подмогу, помчались разбираться. Но был ли у Еремея хоть один пистолет? И отчего бы его спутать с полицией?

Андрей, с трудом двигая поваленный набок стол, под его прикрытием подполз к окошку, нашарил подоконник. Следовало, воспользовавшись суетой, удирать. Но если в горнице он хоть что-то разумел, то во дворе был бы совершенно беспомощен.

— Сударь, барин… — позвал Павлушка.

— Тащи меня отсюда… берегись — в руках у меня пистолеты… — прошептал Андрей. Это были те, что он припас на крайний случай, — любимые, английские.

Павлушка оказался силен, как ярмарочный великан, что может бычка, взвалив на плечи, пронести бегом по немалому кругу. Зная об Андреевой слепоте, он не стал задавать дурацких вопросов, а просто перекинул барина через плечо и побежал во весь дух. Бежать оказалось недалеко — по запаху Андрей понял, что его втащили в конюшню.

— Молодец, Павлушка, — сказал он, встав на ноги. — Выкарабкаемся — отплачу.

— А чего мне платить? Мне вон барыня вольную дала, — похвалился он. — Чего еще надобно? Сидите тут тихо, я сбегаю за санками. Вон в сено закопайтесь…

— Ты не сообразил — что там делается?

— Кто-то по нашим злодеям издали стрелял. Но не попал, видать.

— Сюда, сюда… — маленькая рука сжала Андреевы пальцы и потянула. — Осторожно… Павлушенька, скорее…

— Взял бы ты ее с собой, — сказал Андрей. — Мало ли что. А она бы подождала нас в роще.

— Нет уж, останусь тут с вами. Я должна с вами поговорить, другого случая не выпадет.

— Нашли время…

— Имею право! Заберите же портрет вашей Евгении, суньте за пазуху.

Андрею в руку втиснули сложенный листок. Он сидел на плотно уложенном сене, продавив пласт чуть ли не до пола. Незнакомка села рядом и вертелась, шуршала, барахталась; надо думать, кутала их обоих в сено. Андрей принюхивался — конюшенные запахи он любил.

— Тут наверняка есть вилы, возьмите… — напомнил Андрей. — И дайте мне. Вилы в умелых руках — не хуже штыка.

Опять донеслись два выстрела.

— Хотел бы я знать, что там происходит…

— Да и я хотела бы… Вот вилы. Зубья вверху.

— Благодарю.

Несколько минут они молчали, прислушиваясь. Вроде никто к конюшне не подкрадывался.

— Я много думала о вашем розыске, — вдруг сказала незнакомка. — А теперь видела вашу стрельбу на слух. Это ведь сходно — вы не видите мишень, только представляете ее себе.

— Благодарю.

— Послушайте, я действительно много думала! Но не о том, как воевать с вымогателями! Я думала о них самих. Господин Соломин, они ведь — тоже люди, и если понять, что ими движет, легче будет их отыскать.

— Страсть к деньгам ими движет.

— А вот и нет. Страсть к деньгам удовлетворить проще, чем кажется. Потому что она — видимость. Она другую страсть за собой прячет. Вот скажите — если бы я сейчас принесла вам десять миллионов империалов, на что бы вы их употребили?

— Поехал бы искать хороших врачей.

— Теплицы бы завел, оркестр…

— То есть вы бы тратили деньги. Вы бы не сидели в подвале на сундуке с золотом, денно и нощно. Деньги — средство, а цель — жить спокойной жизнью, выздороветь, слушать музыку и есть ананасы! Вот точно так же у вымогателей есть цель, а деньги — даже не средство…

— А что же?

— Знаете, Соломин, меня ведь, как всех монастырок, учили играть на арфе, петь, роли на театре исполнять — всему тому, что, может, замужней даме раз в жизни лишь и пригодится… И вот к нам приходил старичок-француз, он ставил французские комические оперы, учил, как воображать себя героем оперы, как придумывать себе движения, позы… Как начинать с характера! И вот я все это вспомнила, чтобы вообразить себя вымогателем. Ехала из Твери и вспоминала… Это было отвратительно, я вытаскивала из памяти все самое гадкое, я даже вспомнила сои, где я приказываю пороть нашего танцевального учителя…

Андрей слушал, но пока еще не понимал, к чему клонит незнакомка.

— И вот я стала понимать… Есть люди, которые находят радость в том, чтобы издеваться над другими людьми, причиняя им боль… Вы ведь слыхали про Салтычиху?

— Кто ж не слыхал?

— Больше ста человек запороть и замучить велела, ее после суда в подземную тюрьму посадили — это изверг, урод… Точно таков же вымогатель, Соломин. Ему не деньги нужны, ему нужны мучения! Он знает, что невинные люди терзаются, и говорит: вот и прекрасно, не я один терзаться должен. Он — урод, говорю я вам, его все отвергли, и только власть его утешает! — объясняя это, незнакомка разгорячилась.

— Власть терзать и унижать? — спросил Андрей.

— Да! И знаете что? Он терзает и унижает молодых девушек — как вы думаете, почему?

— Если следовать за вашими рассуждениями — оттого, что его жестоко отвергли? Но ведь он и у доктора Граве деньги вымогал.

— Граве ему, может, первым под руку попался. Соломин, вот приметы — это человек, убежденный, что в жизни его не будет уже иной радости, кроме как преследовать невинных, загонять их в угол, заставлять их страдать. Уродство, выходит, непоправимое, и лет ему много. Я даже думаю, что это может быть женщина…

— Евгения?

— Нет, другая — которая мстит Маше, и Гиацинте, и Аграфене Поздняковой за то, что они молоды и красивы, за то, что их любят; какая-нибудь гнусная обгоревшая старуха!

— Отчего обгоревшая?!

— Я видела такую в богадельне, она мне потом полгода снилась… Вот вам два портрета, мужской и женский. А Евгения… Если правду о ней говорил доктор, что она в мужском наряде волочилась за неопытными девицами, то тут все тоже очень плохо. Я по себе знаю. Я ведь очень люблю носить мужское платье, Соломин. Я сама себе не рада, когда я в женском… И вот, думая о том, отчего я себе не рада, я стала рисовать портрет Евгении. Я понятно говорю?