В поисках древних кладов (Полет сокола) - Смит Уилбур - Страница 158

— Доктор Баллантайн, вы посланы нам Богом.

— Что вы хотите сказать?

— В загонах мор. Почти все покупатели пытаются сократить убытки и уходят.

Он взглянул вниз по реке, туда, где бразильская шхуна уже поставила зарифленный грот и кливер и мчалась к открытому морю. Почти на всех судах тоже кипела работа.

— Но у меня на берегу откармливается тысяча первоклассных рабов, и будь я проклят, если сбегу. По крайней мере пока не разберусь, в чем дело.

Робин уставилась на него. В мозгу вихрем пролетали сомнения и страхи. «Мор» — слово непрофессиональное, оно может означать все, что угодно, от «черной смерти» до сифилиса — «французской язвы», как его называли.

— Я сейчас же спущусь на берег, — сказала доктор, и Манго Сент-Джон кивнул:

— Я так и думал. Я пойду с вами.

— Нет. — Ее тон не допускал возражений. — Вы повредите своей ране, к тому же вы сейчас ослаблены и легко станете добычей мора, каким бы он ни был. — Доктор взглянула на Типпу. Его лицо от уха до уха перерезала лягушачья ухмылка, и он встал рядом с ней.

— Ей-Богу, мэм, у меня каких только болячек не было, — проговорил Натаниэль, маленький рябой боцман. — И ни одна меня не сгубила. — Он встал по другую руку от нее.

Робин сидела на корме, Типпу и Натаниэль — на веслах. Они гребли к берегу наперерез отливу, и по пути маленький боцман рассказывал ей, что они увидят на берегу.

— У каждого из работорговцев есть свой загон, который построили и охраняют его люди, — говорил он. — Черных пташек пригоняют португальцы, у них все и покупают.

Вслушиваясь в слова Натаниэля, Робин нашла ответы на все вопросы, тревожившие ее и Зугу. Вот почему Перейра так отчаянно пытался отговорить их вести экспедицию к югу от Замбези, вот почему, когда его попытки провалились, он напал на них с вооруженными бандитами. Он защищал торговые пути брата и места, где тот закупал рабов. Его вела не алчность и похоть, а вполне объяснимое стремление скрыть от посторонних глаз высокодоходное предприятие.

Она снова прислушалась к Натаниэлю.

— Каждый торговец на берегу откармливает товар, как свиней для рынка. Невольники набираются сил, чтобы переплыть океан, затем их проверяют, здоровы ли они и не занесут ли на борт заразу. Здесь двадцать три загона, некоторые маленькие, человек на двадцать или около того, загоны принадлежат мелким торговцам, а вон там — большие, как у «Гурона», там в клетках держат по тысяче и больше отменных черных пташек. Мы уже поставили в трюме «Гурона» палубы для невольников и со дня на день готовились взять их на борт, но теперь…

Натаниэль пожал плечами, поплевал на мозолистые ладони и снова налег на весла

— Натаниэль, ты христианин? — тихо спросила Робин.

— А как же, мэм, — гордо ответил Натаниэль, — самый что ни на есть добропорядочный.

— Как, по-твоему, Господь одобряет то, что вы делаете с этими несчастными?

— Рубящие дрова и черпающие воду, мэм, как говорит Библия. Так велел им Господь, — ответил ей побитый ветрами моряк, и ответил так бойко, что она сразу поняла, что ответ вложили ему в уста, и догадалась кто.

Они достигли берега Типпу повел их к загонам. Робин шла посередине, сзади шел боцман с ее саквояжем в руках.

Капитан Манго Сент-Джон избрал для своего загона лучшее место, на возвышенности, в отдалении от реки. Сараи были построены добротно, с дощатым полом, приподнятым над землей, и крепкими крышами из листьев сабаля.

Часовые с «Гурона» не дезертировали, что говорило о дисциплине, поддерживаемой Манго Сент-Джоном. Рабы в бараках были явно отобраны со знанием дела. Все мужчины и женщины были хорошо сложены, в медных кастрюлях булькала мучная похлебка, животы у всех были полны, а кожа блестела.

По указанию Робин людей выстроили в ряд, и она быстро осмотрела несчастных. Некоторых с недомоганиями она отметила, чтобы вылечить позже, но опасных симптомов доктор не выявила.

— Здесь мора нет, — решила Робин. — Пока.

— Пошли! — сказал Типпу.

Помощник капитана повел ее через пальмовую рощу. Следующий барак был покинут хозяевами, которые построили его и наполнили товаром. Рабы уже голодали, внезапное освобождение привело их в смятение.

— Вы свободны, — сказала им доктор. — Возвращайтесь в свою страну.

Робин сомневалась, поняли ли они ее. Рабы сидели на корточках в грязи и тупо смотрели на белую женщину. Похоже было, что они потеряли способность самостоятельно мыслить и действовать, и Робин поняла, что они никогда не смогут совершить обратный путь по Дороге Гиены, даже если переживут надвигающуюся эпидемию.

Мисс Баллантайн захлестнул ужас: она осознала, что без хозяев эти несчастные обречены на медленную смерть от голода и болезней. Уходя, хозяева опустошили кладовые, и ни в одном из бараков, которые они посетили этим утром, не осталось ни чашки муки, ни горсти зерна.

— Надо их накормить, — сказала Робин.

— У нас еды хватит только для себя, — нетерпеливо отрезал Типпу.

— Он прав, мэм, — подтвердил боцман. — Если мы накормим их, наши черные пташки будут голодать, а кроме того, все эти невольники — плохой товар, который и чашки муки не стоит.

Когда они вошли в следующий загон, Робин показалось, что наконец она нашла первые жертвы мора — низкие, крытые листьями загоны были битком набиты обнаженными простертыми телами. Их громкие стоны и плач надрывали душу, а запах разложения пленкой оседал в горле.

Типпу вывел ее из заблуждения.

— Китайские пташки, — проворчал он.

В первое мгновение доктор не поняла, в чем дело, и склонилась над ближайшим телом, но сейчас же резко выпрямилась. Несмотря на профессиональный опыт, на лбу выступил холодный пот.

Специальным указом пекинского императора запрещалось высаживать на берега Китая черных африканских рабов, если они не были лишены способности к воспроизводству. Император заботился, чтобы чужестранцы не доставляли хлопот будущим поколениям. Работорговцы считали наилучшим выходом кастрацию купленных рабов прямо в загонах, чтобы списать со счетов потери вследствие операции прежде, чем они повлекут за собой затраты на долгий путь.

Операция выполнялась жестоко: на корень мошонки накладывался турникет, всю мошонку отсекали одним ударом ножа и тотчас же прижигали рану раскаленным железом или горячей смолой. Болевой шок и последующее омертвение убивали до сорока процентов подвергшихся операции, но цена за голову каждого выжившего поднималась так высоко, что работорговцы невозмутимо относились к неизбежным потерям.