В поисках древних кладов (Полет сокола) - Смит Уилбур - Страница 145

Баллантайн уронил голову и закрыл глаза. На него навалилась тьма.

Он лежал возле туши старого слона, и Ян Черут не сделал ни единой попытки сдвинуть майора с места. Он соорудил над ним шаткий навес из молодых деревьев и мокрой травы и терпеливо раздувал угли в одном костре у него над головой и в другом — в ногах. Это все, что готтентот мог сделать, чтобы согреть майора, пока на рассвете не подойдут носильщики с одеялами.

Потом помог ему сесть, и они ремнями притянули к телу раненую руку.

— Боже всемогущий, — простонал Зуга, доставая из швейного набора иголку с ниткой. — Я бы отдал оба бивня за глоток солодового виски.

Ян Черут держал зеркальце, а Зуга одной рукой стянул швами клочья разорванной щеки. Затянув последний узел и перерезав нитку, он откинулся на мокрую и вонючую меховую подстилку.

— Лучше умру, чем сдвинусь с места, — прошептал молодой Баллантайн.

— Больше вам выбирать не из чего, — согласился Черут, не поднимая глаз от ломтей слоновьей печенки и сердца. Он обмазывал их желтым жиром и собирался нанизать на зеленую ветку. — Или идти, или помирать тут в грязи.

Носильщики с громкими воплями распевали погребальные песни. Они по клочкам собрали растерзанное тело Мэтью, завернули в его собственное одеяло и перевязали веревкой из коры.

Они похоронят товарища на следующее утро, а до тех пор будут вести нескончаемый погребальный плач.

Ян Черут выгреб угли из костра и принялся жарить шашлык из печенки, жира и сердца.

— Пока они его не похоронят, толку от них не жди, а нам надо срезать бивни.

— Я обязан посвятить Мэтью хотя бы одну ночь траура, — прошептал майор. — Он остановил слона. Если бы он убежал со вторым ружьем… — Зуга запнулся и застонал: новый приступ боли пронзил плечо.

Баллантайн просунул здоровую левую руку под кожаное одеяло, на котором лежал, и передвинул выступающие камни, причинявшие неудобство.

— Он был хороший человек — глупый, но хороший, — согласился Черут. — Будь Мэтью поумнее, он бы убежал. — Сержант медленно перевернул шашлык на углях. — Завтра потратим весь день на то, чтобы его похоронить и спилить бивни у обоих слонов. Но на следующий день нужно выходить.

Маленький воин убил слона на равнине, под раскидистыми ветвями гигантской акации. Его туша лежала на боку метрах в шести от навеса, под которым находился Зуга. Туша уже начала раздуваться от скопившихся газов, передние ноги встали торчком над серым шаром брюха. Клыки были невообразимыми. Толщиной с девичью талию, размах от кончика до кончика, должно быть, метра четыре. Даже глядя на них, Зуга думал, что они мерещатся его истощенному, измученному мозгу.

— На сколько они потянут? — спросил он Яна Черута. Готтентот пожал плечами.

— Я никогда не видел такого большого слона, — признался он. — Нести каждый смогут три человека.

— Килограммов девяносто? — спросил Зуга. Разговор отвлек его от боли в плече.

— Больше, — прикинул Черут. — Такого уже не встретишь.

— Правда, — согласился Зуга — Не встретишь. Таких больше нет.

К боли примешалось глубокое сожаление. Сожаление о великолепном звере и скорбь о храбреце, погибшем вместе с ним.

Той ночью боль и скорбь не давали ему уснуть. На заре, когда все собрались, чтобы похоронить Мэтью, Зуга привязал поврежденную руку к шине из коры, два человека помогли ему встать на ноги, и он, опираясь на костыль, медленно, с трудом, но без посторонней помощи поднялся по склону к могиле.

Они завернули тело Мэтью в меховое одеяло и положили с ним его пожитки — топор, копье, чашку для воды и калебас для пива, чтобы эти предметы еще послужили ему в долгой дороге на небеса.

Распевая тягучие погребальные песни, они обложили могилу камнями, чтобы до нее не добрались гиены. Когда работа была закончена, Зуга лишился последних сил. Он, шатаясь, добрел до навеса и забрался под влажное одеяло. У него в запасе всего один день на то, чтобы собраться с силами; завтра на заре снова выступать в поход. Он закрыл глаза, но заснуть не мог: мешал стук топоров. Носильщики под наблюдением сержанта вырубали бивни из черепа старого слона.

Зуга перевернулся, и острый камень снова впился в ноющую спину. Он просунул руку под одеяло, вытащил его и хотел было отбросить в сторону, как вдруг что-то привлекло его внимание.

Камень был белым, как кусок молочного сахара, какой Зуга любил в детстве, красивый небольшой обломок, но не это остановило его руку.

Даже в полумраке он заметил тонкую неровную жилку; она извивалась между кристалликами кварца, поблескивая мелкими золотыми точками. Зуга уставился на нее, поворачивая кусок кварца и глядя, как она мерцает. В этой картине было что-то нереальное; так всегда бывает, когда то, чего долго ищешь, о чем страстно мечтаешь, наконец оказывается в руках.

К нему вернулся дар речи. Из опухших, покрытых пузырями, обожженных порохом губ вырвался сдавленный хрип, и сразу появился Ян Черут.

— Могила, — горячо прошептал Зуга. — Могила Мэтью, ее так быстро выкопали в такой каменистой почве.

— Нет, — покачал головой Черут. — Она там была. В гребне есть и другие такие же дыры.

Баллантайн долго смотрел на маленького готтентота. Зашитая рана, покрытая струпьями, перекосила его лицо, один глаз превратился в узкую щелку над распухшей посиневшей щекой. Из-за раны он совсем пал духом. То, что он искал, было у него под носом, а он чуть не прошел мимо. Майор начал выбираться из-под одеяла.

— Помоги! — велел он. — Мне нужно их увидеть. Покажи мне эти дыры.

Опираясь на Яна Черута и оберегая больное плечо, он под дождем, еле волоча ноги, прошел по гребню. Наконец, удовлетворенный, кое-как дохромал до навеса и при последнем неверном свете дня нацарапал что-то в дневнике, положив его на колени и склонившись, чтобы заслонить страницы от дождя, капавшего сквозь хлипкую крышу. Писать приходилось левой рукой, так что выходило едва разборчиво.

«Я назвал их шахтами Харкнесса, так как они очень схожи с древними выработками, описанными старым Томом. Золотоносная жила состоит из белого, как сахар, кварца и проходит вдоль гребня. Кажется, она очень узкая, но богатая, во многих образцах наблюдается золото. Мое увечье не позволяет разбить камни и промыть песок, но я оцениваю золотоносность породы в шестьдесят граммов чистого золота на тонну кварца.