В поисках древних кладов (Полет сокола) - Смит Уилбур - Страница 130

Звери целыми стадами стягивались на водопой к последним оставшимся водоемам — самым глубоким речным лужам и самым мощным источникам, люди шли по чудесной стране, полной диких животных.

В одном из стад Зуга насчитал тридцать два жирафа, от матерого самца, почти черного от старости, чья длинная шея поднималась выше деревьев, листвой которых он питался, до светло-бежевых пятнистых детенышей с непропорционально длинными ногами. Они ускакали прочь медленным, вразвалочку, галопом, задрав длинные хвосты с кисточками на конце.

На каждой поляне обитала семья носорогов. Самки с длинным изящным рогом гнали детенышей впереди себя, подталкивая в бока легким касанием рога. Стада капских буйволов в тысячу голов сплошной черной лавиной текли по лесным прогалинам, курясь светлой пылью, как лава действующего вулкана.

И слоны. Не было ни дня, чтобы они не наткнулись на свежий след. По лесу проходили настоящие дороги, слоны валили высокие деревья или оставляли их стоять, но сдирали всю кору, и голые стволы истекали живым соком. Земля под ними была усыпана изжеванными ветками и пучками сорванных, только начинающих вянуть листьев, огромные кучи волокнистого помета вздымались, как монументы прошествовавшему стаду громадных серых зверей, в них с азартом рылись бабуины и толстые коричневые фазаны, ища полупереваренные дикие орехи и другие лакомые кусочки.

У Зуги не было сил сопротивляться, когда Ян Черут поднимал голову от следа и произносил:

— Большой слон, тяжело ступает на переднюю ногу. Хорошие клыки, клянусь добродетелью моей сестры.

— Товар, который проспорили и потеряли много лет назад, — сухо заметил Зуга. — Но мы все равно пойдем.

Почти каждый вечер они отпиливали клыки и, зарыв их в землю, относили кровоточащее сердце туда, где ждали носильщики. Два человека несли на шесте двадцатикилограммовый кусок мяса — пиршество для целого отряда. Из-за охоты они продвигались медленно и не всегда по прямой, но Зуга постоянно замечал на местности приметы, описанные отцом.

Наконец, зная, что цель близка, Зуга поборол соблазн поохотиться и впервые отказался пойти по свежему следу трех больших слонов. Ян Черут был горько разочарован.

— Никогда не бросай хорошего слона и разогретую женщину, — меланхолично поучал он. — Неизвестно, когда встретишь следующих.

Ян Черут еще не знал о новой цели их похода, и поведение Зуги озадачило его. Зуга частенько ловил на себе лукавый взгляд живых узких глаз, но готтентот дипломатично избегал прямых вопросов и в ответ на приказ майора оставить свежий след лишь тихонько поворчал. Они пошли дальше.

Первыми заартачились носильщики. Баллантайн понятия не имел, как они догадались. Возможно, старый Каранга у лагерного костра говорил об Умлимо, а может быть, эти сведения в их племени передавались из уст в уста. Но почти все носильщики были родом с Замбези, расположенной в сотнях километров к северу отсюда. Однако Зуга достаточно хорошо узнал Африку, чтобы не удивляться этим непостижимым, почти телепатическим познаниям о дальних местах и событиях. Как бы то ни было и кто бы ни предостерег их, впервые за много месяцев в ногах носильщиков появились колючки.

Поначалу Зуга сердился и хотел было освежить в их памяти свое прозвище «Бакела» — «Кулак», но потом понял, что их нежелание приближаться к показавшейся над горизонтом гряде голых холмов лишний раз подтверждает, что он идет по горячему следу и близок к цели.

Той ночью в лагере он отвел сержанта в сторону и по-английски объяснил, что ищет и где. Он не ожидал, что по морщинистому лицу Черута медленно расползется болезненное выражение.

— Nie wat! Ik lol nie met daai goed nie! — В суеверном ужасе маленький готтентот невольно перешел на упрощенный капский диалект голландского. — Ни за что! В такие дела я не впутываюсь, — повторил он по-английски, и Зуга насмешливо улыбнулся ему.

— Сержант Черут, я видел, как ты с голой задницей бежишь на раненого слона и машешь шляпой, чтобы отогнать его, когда он нападает.

— Одно дело — слоны, — сказал Ян Черут, не ответив на улыбку, — а другое — колдуны. — Вдруг он вскинул голову и прищурился, как озорной гном. — Кто-то должен остаться с носильщиками, а то они растащат наши пожитки и сбегут домой.

Зуга оставил его в лагере у маленькой мутной лужи, в часе ходьбы от самого северного гранитного холма. Он наполнил водой большую эмалированную бутыль и смочил ее толстую фетровую обшивку, чтобы содержимое оставалось холодным, повесил у одного бедра свеженаполненный кисет с порохом, у другого — мешок с провизией, закинул за плечи тяжелое гладкоствольное слоновое ружье и отправился в путь. На земле еще лежали длинные тени, а трава намокла от росы.

Холмы впереди круглились, как купола из жемчужно-серого гранита, гладкие, как лысина, полностью лишенные растительности. Молодой Баллантайн тяжело шагал к ним по поросшей негустыми лесами равнине. При мысли о деле, которое он задумал, у него замирало сердце.

С каждым шагом горы вздымались все выше и круче, ущелья между ними становились отвеснее, а колючий кустарник забивал овраги и расселины все плотнее. По этим непроходимым местам можно было блуждать месяцами, а у него, в отличие от отца, не было проводника. Однако в конце концов задача оказалась такой простой, что он разозлился на себя за несообразительность.

Отец записал в дневнике: «Даже Мзиликази, кровавый тиран, шлет ей свои дары».

Зуга вышел на хорошо заметную дорогу, идущую с запада, по ней свободно могли идти рядом два человека. Она вела прямо в нагромождение гладких гранитных холмов. Только по этой дороге могли идти посланцы короля матабеле.

Зуга поднялся по ней на пологий склон, потом дорога неожиданно свернула в ущелье. Тропа сузилась и начала петлять среди огромных круглых гранитных валунов. По сторонам ее рос густой кустарник, колючие ветви тесно сплелись над дорогой, образуя полутемный туннель, и ему приходилось подныривать под них, чтобы пробраться сквозь заросли.

Ущелье было таким глубоким, что на его дно не проникали лучи солнца, но гранитные стены отражали тепло, и внизу стоял жар, как в открытой печи. Рубашка Зуги намокла, пот холодными каплями щекотал бока. Кустарник стал реже, ущелье сузилось, сходящиеся скальные стены сжали его до узкой горловины. Это были естественные ворота, где несколько воинов с копьями могли бы сдерживать целый полк. Высоко на уступе стояла небольшая, крытая листьями сторожевая хижина, и возле нее лениво поднимался в тихий знойный воздух голубой дымок сигнального костра. Но если там и был часовой, он при виде белого человека покинул свой пост.