Красная площадь - Смит Мартин Круз - Страница 86

Служащая удивленно поглядела на него.

– Должно быть, вам не терпится попасть домой, – сказала она.

– Я всегда волнуюсь, когда еду домой, – ответил Аркадий. Ирина помахала ему от дверей. Там же стояли Стас и Петер Шиллер, разглядывая друг друга, как представители разных биологических видов.

Петер вцепился в Аркадия и оттащил в сторону.

– Очень прошу, не оставляйте меня с этой штукой.

– Я верю вам.

– Мое короткое знакомство с вами подсказывает, что за вами по пятам следует беда. Что мне с ней делать?

– Пристройте куда-нибудь, где можно поддерживать постоянную температуру. Будьте анонимным дарителем. Только не отдавайте своему деду. Знаете, рассказ о Малевиче не выдумка. Он действительно привез свои картины в Берлин, чтобы сохранить их. Поступайте, как он.

– Мне кажется, что ошибка Малевича была в том, что он вернулся. Что, если Рита позвонит в Москву и скажет о картине? Ведь, если Альбов и Губенко узнают, что вы прилетаете, они будут вас ждать.

– Надеюсь. Мне их ни за что не найти, так что им придется отыскать меня.

– Может быть, мне поехать с вами?

– Петер, вы слишком добры. Вы их отпугнете.

Петер неохотно уступил.

– В жизни встречаются не только быстроходные автомобили и автоматическое оружие, – сказал Аркадий. – Наконец нашлось дело, достойное вас.

– Они убьют вас в аэропорту или по пути в город. Революции – время для сведения счетов. Что значит еще один труп? Здесь я, по крайней мере, могу посадить вас в тюрьму.

– Это звучит заманчиво.

– Сможем уберечь вас и добиться выдачи Альбова и Губенко.

– Никому еще не удавалось добиться выдачи кого бы то ни было из Советского Союза. Потом, кто знает, какое правительство будет там завтра. Макс может оказаться министром финансов, а Боря Губенко еще каким-нибудь значительным лицом. Кроме того, если начнется более или менее настоящее расследование гибели Али и его приятелей, то, думаю, вы не огорчитесь, если я буду находиться подальше.

Мягкий звук гонга означал последнее приглашение на посадку.

– Каждый раз, как появляются русские, Германия катится в тартарары.

– И наоборот, – сказал Аркадий.

– Запомните, в Мюнхене вас в любое время ждет камера.

– Danke.

– Будьте осторожны.

Аркадий присоединился к Стасу и Ирине, а Петер стал внимательно изучать идущих на посадку пассажиров. Спускаясь на летное поле, Аркадий видел над толпой голову Петера – тот все еще выполнял функции арьергарда. Бросив прощальный взгляд, Петер покрепче прижал платок к глазам и пошел прочь.

Парусиновая сумка поместилась на верхней полке. Аркадий сел у прохода, Стас у окна, Ирина между ними. Когда они взлетели, лицо Стаса приняло еще более скептическое выражение, чем обычно. Ирина держалась за локоть Аркадия. Она выглядела измученной, озабоченной, но не расстроенной. Аркадию подумалось, что все трое они напоминают беженцев, которые до того запутались, что совершенно перестали понимать, зачем и куда они едут.

Большинство пассажиров, по всей видимости, составляли журналисты и фотокорреспонденты, обремененные ручной кладью. Никто не хотел два часа стоять в очереди за багажом, когда за окном была революция.

Стас рассказывал:

– Комитет по чрезвычайному положению начал с того, что объявил о болезни Горбачева. Три часа спустя один из зачинщиков свалился с высоким давлением. Странный переворот.

– У тебя нет визы. Почему ты думаешь, что тебя выпустят из самолета? – спросил Аркадий.

– Ты думаешь, – ответил Стас, – у всех репортеров здесь имеются нужные визы? У нас с Ириной американские паспорта. Посмотрим, когда прилетим. Это важнейший материал за всю нашу жизнь. Как можно такое упустить?

– Путч путчем, а ты в списке государственных преступников. Она тоже. Вас могут арестовать.

– Ты же летишь, – заметил Стас.

– Я русский.

Хотя Ирина говорила негромко, ее тон не терпел возражений.

– Мы хотим туда.

Внизу расстилалась Германия. Там, где они пролетали в данный момент, под крылом самолета проплывали не похожие на стеганые одеяла фермы Запада, а более узкие, извилистые дороги и более невзрачные поля, чем-то напоминающие поля и дороги подальше к востоку.

Ирина положила голову Аркадию на плечо. Прикосновение ее волос к щеке поглотило все его существо. Он как бы пытался сейчас прожить ту, другую жизнь, которую он упустил. Ему совсем не хотелось спускаться на землю. А рядом без конца, возбужденно, словно приглушенное радио, говорил Стас.

– Как показала история, революции уничтожают людей, находящихся на вершине власти. И обычно русские перебарщивают. Большевики уничтожили элиту России, потом позже Сталин уничтожил истинных большевиков. Но на этот раз единственная разница между правительством Горби и путчем состоит в том, что Горби не участвует в нем. Слышали полное заявление Комитета по чрезвычайному положению? Они захватывают власть, чтобы – среди прочего – оградить народ от «секса, насилия и вопиющей безнравственности». Тем временем войска продолжают прибывать в Москву, а народ строит баррикады, чтобы защитить Белый дом – здание российского парламента на Краснопресненской набережной.

Стас продолжал:

– Это не остановит танки. То, что произошло в Вильнюсе и Тбилиси, было репетицией. Они будут дожидаться ночи. Сперва они пошлют внутренние войска с нервным газом и водометами, чтобы рассеять толпу, а потом войска КГБ станут брать штурмом здание. Комендант Москвы отпечатал триста тысяч бланков ордеров на арест, но комитетчики не захотели ими воспользоваться. Они рассчитывают, что, увидев танки, люди разбегутся.

Ирина спросила:

– Что, если Павлов позвонит в колокольчик, а его собаки не отреагируют на сигнал? Они изменят историю?

– Еще одна вещь кажется мне странной, – сказал Стас. – Никогда раньше не замечал, чтобы такая орава журналистов так долго оставалась трезвой.

В Польше было темно, как на дне океана.

Проходы загородили тележки с едой. Сигаретный дым, плававший в воздухе, был наполовину смешан с догадками. Армия уже действует, чтобы поставить мир перед свершившимся фактом. Армия будет ждать наступления темноты, чтобы при нападении репортеры снимали как можно меньше. У Комитета – генералы. У демократов – афганские ветераны. Никто не знал, на чью сторону склонятся молодые офицеры, только что вернувшиеся из Германии.

– Кстати, – сказал Стас, – от имени Комитета прокурор города Родионов проводит облавы на бизнесменов и конфискует товары. Не на всех бизнесменов, а только на тех, кто против Комитета.

Аркадий закрыл глаза, пытаясь представить, в какую Москву он возвращается. Это был необычный день, несущий в себе многие возможности.

Стас продолжал:

– Как же долго это длилось. Я двадцать лет не видел брата. Мы перезваниваемся раз в год. На Рождество. Сегодня утром он позвонил мне и сказал, что идет защищать парламент. Это маленький толстяк. У него ребятишки. Как он собирается остановить танк?

– Думаешь, ты его отыщешь? – спросил Аркадий.

– Он просил меня не приезжать. Можешь себе представить? – Стас долго глядел в окно. Между стеклами собрались капельки влаги. – Он сказал, что будет в красной лыжной шапочке.

– А как поживает Рикки?

– Рикки уехал в Грузию. Погрузил в свой новенький «БМВ» мать, дочь, телевизор и видеомагнитофон, посигналил на прощанье, и они отправились. Я знал, что он уедет. Хороший человек.

Чем ближе они подлетали к Москве, тем больше Ирина становилась похожа на уехавшую когда-то молодую девушку. Словно остальной мир был лишь временным угрюмым пристанищем. Словно она всегда только и мечтала о таком вот возвращении.

Аркадий думал, что устремится ввысь вслед за нею, устремится с радостью, как только разделается с Борей и Максом.

В какой степени все это касается лично его, в какой мере это искупает вину перед Руди, Томми и Яаком? Если не считать погибших, то в какой степени это имеет отношение к Ирине? Пусть он разделается с Максом, но это ведь не изгладит из памяти те годы, когда она была с ним. Он мог бы называть их годами эмиграции, но, если глядеть с высоты, Россия с ног до головы была страной эмигрантов. Все в той или иной мере были запачканы. Россия имела такую сумбурную историю, что, когда наступало несколько мгновений ясности, все, естественно, спешили стать свидетелями этого события.