Избавление - Соколов Василий Дмитриевич - Страница 67

— Камни на дороге и те разбиты… Много же здесь техники прошло… Все наша?

— До Бухареста — моторизованная немецкая… А южнее брать — наши прошли, — не сразу соображая, ответил Толбухин.

— На Тимишоары немцы драпали, чтоб в Венгрии зацепиться, кровопролитные бои там предстоят, — заявил Жуков.

— Полагаю, разведка доносит, товарищ маршал? — поинтересовался Толбухин.

— Будапешт и вообще территория Венгрии — это их последний бастион прикрытия с юга. Жаркие там будут бои… — повторил Жуков раздумчиво.

— Побыстрее бы нам перевалить через Балканы, после никакие бастионы не сдержат.

— Сражаться намерены или походом? — спросил маршал.

— Если болгарское правительство будет упорствовать, бросит против нас армию, да вдобавок немецкие гарнизоны, придется и схлестнуться.

— Федор Иванович, говори определеннее, — сказал маршал, и по тому, как назвал командующего по имени, Толбухин почувствовал, что его уважает этот человек.

— Георгий Константинович, — в свою очередь откровенно заговорил Толбухин, — хотите знать мое мнение? Так вот, твердо убежден… Никакой войны с Болгарией не придется затевать.

— Почему? — маршал посмотрел на него со строгой проницательностью.

— Потому что сами болгары этого не допустят, спихнут и всяких регентов, и прочих немецких подпевал! У нас и болгар исторически сложившиеся судьбы. Славяне!

— Как говорил один болгарский товарищ: "Една кровь, една свобода", поддержал Жуков.

— Правильно говорил. Кто же этот товарищ, если не секрет?

— Секретов от командующего на этот счет у меня почти не осталось. Правда, в голове много держится, но иного порядка, — усмехнулся маршал Жуков, вызвав усмешку на лице Толбухина. — Перед тем как вылететь сюда, Верховный велел мне встретиться с Георгием Михайловичем Димитровым…

— Он в Москве сейчас?

— Работает секретарем Заграничного бюро Центрального Комитета Болгарской рабочей партии коммунистов. И вот буквально перед отъездом мы встретились. И знаете, что мне сказал товарищ Димитров? Хотя, говорит, вы и едете на 3–й Украинский фронт с задачей подготовить войска к войне с Болгарией, войны наверняка не будет. Болгарский народ с нетерпением ждет подхода Красной Армии… Вас встретят не огнем артиллерии и пулеметов, а хлебом–солью, по нашему славянскому обычаю. У нас, говорит, много общего: една кровь, една свобода.

— Верю, — живо поддакнул Толбухин. — А более конкретно о нынешней ситуации в стране не говорил? Скажем, о подмоге нам патриотических сил?

— Говорил, и весьма убедительно, — ответил Жуков. — Товарищ Димитров прямо и категорично заявил, что успехи советских войск, в частности вашего фронта, на юге оказали большое влияние на усиление народно–освободительного движения, на рост партизанских сил, которые готовы спуститься с гор и поддержать народное восстание. Вам что–либо известно о готовящемся восстании?

— Кое–какими сведениями располагаем. Наш разведотдел установил радиосвязь с болгарским повстанческим движением. Только о размахе его трудно пока судить.

— Центральный Комитет компартии Болгарии, партизанский штаб и вообще патриотические силы, как заверил Димитров, взяли твердый курс на всенародное вооруженное восстание.

— Товарищ Димитров не говорил, когда оно начнется?

— Точной дат не было указано, но вспыхнет с подходом Красной Армии.

Толбухин почувствовал, что маршал утомлен, и оставил его наедине со своими размышлениями. Сам же Жуков, разохотясь, не хотел молчать и вновь заговорил, повернувшись к собеседнику лицом:

— Болгарин он великий, много перенесший во время фашистского судилища. Революционер до мозга костей… И за ним пойдет… поднимется народ на восстание. А мы, военные, должны знать свою задачу, преждевременно не зачехлять оружие…

— Понимаю, Георгий Константинович, — согласился Толбухин и добавил: Только, думаю, сбудутся заверения Димитрова, он слов на ветер не бросает.

Они приехали в Южную Добруджу и сразу попали на наблюдательный пункт, размещенный невдалеке от границы, в старом, покинутом хозяевами имении. В особняке устроились для оперативной работы и отдыха штабисты, а наблюдение велось с рядом расположенной полуразваленной вышки. Маршал Жуков, одетый в защитного цвета комбинезон, пожелал сразу подняться, несмотря на уговоры поесть, на наблюдательный пункт. По обитой винтовой лестнице, жестко хрустя источенными временем камнями, он легко взобрался наверх. Болгарская граница, без каких–либо видимых признаков, что это граница и что именно здесь должны развернуться бои, пролегала по высохшему за лето руслу речушки; абрикосовые и вишневые сады придавали этой местности совсем мирный вид. Никакой концентрации войск не замечалось, лишь на заставе по двое ходили взад–вперед пограничники, отрабатывая строевой шаг. Жуков усмехнулся, увидев, как они маршировали крупным шагом, взбрасывая кверху ноги и держа на плече колеблемые на поворотах длинноствольные винтовки.

Маршал посмотрел на ручные часы и, обращаясь к рядом стоявшему Толбухину, сказал:

— Ничего себе, усердно маршируют. Будто и впрямь готовятся к какому–то параду… Пойдем к столу.

После застолья, в котором преобладали заказанные маршалом рыбные блюда, Георгий Константинович захотел отдохнуть, и его отвели в комнату командующего с двумя широкими кроватями со взбитыми подушками и перинами.

— Перины уберите, не люблю под ними париться, и без того пропотел в войну, — сказал Георгий Константинович, и Толбухин невольно посочувствовал: "Все–таки достается ему в войну. Где туго, туда и толкают Жукова". А вслух сказал совсем другое:

— Товарищ маршал, как с открытием боевых действий, на какой час назначаете?

— Завтра на рассвете, полагаю, парад будем принимать от них! рассмеялся Жуков.

Толбухин ушел к себе в рабочую комнату, уставленную телефонами, но ни к одной трубке не притронулся: было запрещено вести переговоры открытым текстом, и поэтому с вызванными командирами разговор велся лично, с глазу на глаз.

Раньше всех прибыл генерал Жданов. Широкогрудый, с крупными чертами лица, на котором в складках, спадающих двумя насечками вниз, и в упрямстве глаз выражалась сильная воля. Он был под стать своему ударному кулаку 4–му гвардейскому механизированному корпусу, с которым таранил врага аж с донских степей.

— Готов? — спросил Толбухин.

— Так точно!

— А настроение экипажей? Как личное самочувствие?

— У танкистов заповедь: есть приказ — заводи моторы и двигай, ответил Жданов. — Что же касается моего самочувствия, то готов действовать по принципу: "Делай, как я!"

— То есть? Ломать, крушить?

— Разумеется!

— Ну вот могу тебя обрадовать: приказа такого не дам и не жди. Пойдешь во втором эшелоне.

— Это не радость, а огорчение.

— Как хочешь, так и понимай. — Поговорив еще о том о сем, командующий отпустил не в меру горячего Жданова, наказав, однако, не терять наступательного духа.

Без вызова, по личной инициативе, напросился на прием генерал Шмелев, чья армия занимала юго–западные районы Румынии.

— Что у вас ко мне? — спросил Толбухин.

— Частная просьба, товарищ командующий. Не совсем, правда, но… все же частная.

— Слушаю.

Шмелев доложил, что у него в хозяйстве есть известный командир батальона майор Костров… Воюет без руки, храбрец из храбрецов, и, между прочим, уже здесь, в Ясско—Кишиневской операции, столкнулся с вражескими солдатами чуть ли не на грудки — там рука у него и отпала…

— Как отпала? — привстал Толбухин, глядя на Шмелева удивленными глазами.

— Точнее говоря, отпала–то не рука, а протез…

— Безобразие! Куда вы глядите?

— Но, товарищ командующий, — развел руками Шмелев, — как же я мог углядеть, протез ведь… Потому и пришел, чтобы доложить… На мой взгляд, его надо куда–то перевести. Не ходить же ему в атаки без руки.

— А кто вам мешает? Решайте своей властью, куда послать офицера. А ежели что случится — пеняйте на себя. Инвалид ведь, подлежит списанию подчистую… — Толбухин выжидательно поглядел на Шмелева. — В этом и заключается ваша частная просьба?