Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 98

И посмотрел в зеленые кошачьи глаза:

– Ты же все понимаешь, Имру. Не поступи я так с Куфой, погромы и мятежи продолжились бы по всей стране. И жертв в конечном счете было бы гораздо больше.

– Люди время от времени нуждаются в подобном уроке… – согласно покивал кот.

– И по-другому не понимают, – горько сказал нерегиль.

– Выходит, ты тоже не виноват, – заметил джинн.

Тарег молчал.

– А кто тогда виноват? – буркнул кот.

Нерегиль молча поднял глаза к арке, на которой золотой вязью выгравированы были Девяносто Девять имен.

– Молчи, Полдореа. Ничего не говори, – прошипел Имруулькайс.

Нерегиль пожал плечами. И, то и дело переступая через лежавшие на плитах пола тела, пошел искать свою лошадь. Кот обернулся к михрабу. Посмотрел. Вздохнул. И поплелся следом.

Лагерь парсидских войск под Ахвазом

Командующий медленно перебирал четки. Полированная бюрюза взблескивала в свете плавающего в ароматном масле светильника. Золотые прорезные шарики, с которыми чередовались ослепительно голубые зерна четок, позвякивали крошечными колокольчиками – по последней нишапурской моде. Такие же пуговицы украшали распахнутый по теплой погоде кафтан Тахира.

На кожаных скатертях отливали золотистым горы сластей: текущая медом пахлава, крученые масляные трубочки чак-чака. Сидевшие за едой парсы пожимали плечами и недоуменно, с легким презрением переглядывались.

Человек, на которого обращены были недовольные взгляды, хранил полное спокойствие.

Вазир барида опрокинул в себя стакан вина и вытер губы рукавом левой руки. Парсы снова переглянулись. В Хорасане человека, не знающего приличий, не ведающего, для чего воспитанному человеку положен платок в рукаве, приступившего к распитию вина до того, как убрали скатерти с едой, – так вот, такого человека второй раз в собрание бы не позвали. Но Абу аль-Хайр отмахнулся от лимонной воды и потребовал чего покрепче – сразу, как вошел в шатер и сел на подушку перед Тахиром ибн аль-Хусайном. Впрочем, вазир и без того являл собой жалкое зрелище: стоптанные сапоги, пропитанный потом стеганый халат и серая от дорожной пыли бедняцкая чалма – ему так и хотелось бросить пару медяков на пропитание.

– Ты знаешь, что случилось с Куфой, о ибн аль-Хусайн? – спокойно спросил Абу аль-Хайр и протянул руку со стаканом гулямчонку: наливай, мол, опять.

Поджав пухлые губки и покосившись на сидящих, мальчик в щегольской шапочке плеснул вина.

Четки замерли в руке Тахира. Парс поднял тяжелый взгляд. В скачущем свете было хорошо заметно, как набрякли подглазья и углубились морщины: похоже, ибн аль-Хусайн в последнее время много пил и мало спал.

Они в вазиром некоторое время смотрели друг на друга. Абу аль-Хайр – поверх края стакана, который выхлебал, как и предыдущий, в несколько жадных глотков.

Тахир с резким стуком ссыпал четки в ладонь и тихо приказал:

– Оставьте нас.

Люди принялись переглядываться.

– Оставьте нас! – рявкнул парс, и все быстро зашебуршались на подушках.

Мальчик в шапочке с павлиньим пером выплыл из шатра последним – все так же обиженно поджимая густо напомаженные губы.

Когда за пологами стихли шарканье и перешептывания, Тахир выдавил:

– Я догадываюсь.

– Ты не догадываешься, – жестко бросил Абу аль-Хайр.

– Моя бабка – из Нисы, – усмехнулся парс.

И резко налил себе из кувшинчика. Вино ударилось о дно пиалы, плеснуло и залило ковер. Красная лужица закачалась в белой фарфоровой чашке. Тахир тем же жестом обтер подбородок – длинных усов и окладистой бороды он почему-то не носил – поднял локоть и лихо заглотил содержимое пиалы. Сморщился, снова обтерся рукавом. И мрачно продолжил:

– «Не мучить, не калечить, не щадить». Я правильно догадался?

– Из Нисы?.. – непонимающе нахмурился вазир.

– Из старой Нисы, – усмехнулся Тахир, подцепил из плошки и бросил в рот пригоршню сушеного гороха.

Прожевав, пояснил:

– Бабка пережила осаду и штурм города. Одна из семьи. Выползла из города по водяным трубам. В поля. Там ее поймали работорговцы. Дед рассказывал, что купил ее маленькой девочкой. Она долго не разговаривала, все думали, немая. Но потом разговорилась, конечно. А про Нису рассказала только пару лет назад. Долго не решалась пуститься в воспоминания, почти шестьдесят годков…

– Понятно, – пробормотал Абу аль-Хайр. – Тогда ты все знаешь.

– Угу, – кивнул Тахир и закинул в рот еще горошин.

– В городе остались в живых только четыре семьи моих агентов, – потер лоб вазир барида. – Они показали пайцзу. Нет, вру. Не только они. Нерегиль почему-то приказал пощадить и отослать в Медину нескольких юношей приятной наружности. В какой-то дом в квартале аль-Барзахи. Приказал людям, которые должны были доставить подарок, выгнать из дома какого-то Лайса и передать троих невольников госпоже. Сказал: мол, пусть сама выбирает. Джунгары пригнали, конечно, не троих, а больше. А потом все веселились, отбирая из целой толпы троих… счастливцев, наверное… Даже не знаю, как их назвать.

В кувшинчике кончилось вино.

Абу аль-Хайр повертел стеклянный пузатый стаканчик – обычно из него пили чай – и сказал:

– Нерегиль велел передать, чтобы ты ждал его под Масабаданом.

Тахир глубоко вздохнул и протер кулаками запавшие, в красных прожилках глаза:

– Это правда, что двое сумеречных тварей, которых я приказал обезглавить, живы и рвут правоверных?

– Увы, но Всевышний попустил и это, о ибн аль-Хусайн.

– Всевышний много чего попустил в последнее время… – пробормотал парс, оглядываясь в поисках нового кувшина с вином.

– Не буду скрывать, – мрачно заметил вазир. – Меамори и Иэмаса бросали кости на то, кому достанется твое сердце, а кому печень.

– Мразь, – пробормотал Тахир, выуживая из-за подушек еще один запечатанный глиняный кувшин. – Все крови нашей не напьются, сволочи…

Абу аль-Хайр осуждающе покачал головой:

– Ты поддался гневу, о ибн аль-Хусайн. Их жизни были тебе не дозволены, зачем ты покусился на них?

Тахир хмыкнул, смерил вазира взглядом воспаленных, кровью налитых глаз – и вдруг рассмеялся:

– Да ты вовсе ничего не знаешь!

Абу аль-Хайр нахмурился и завозился на ковре. Парс отсмеялся и неожиданно мрачно проговорил:

– В ту… ночь… сумеречники как с цепи сорвались. Выли, голосили, заводили такие рулады, что кошки бы обзавидовались. И бросались на людей. Началось с того, что разорвали горло одному из наших. За что, никто так и не понял. Сумеречники верещали, что якобы кого-то мы бросили умирать на площади. Началась драка. Серьезная такая, со смертоубийствами. Им, похоже, все равно, кого рвать было, лишь бы кровь человеческая текла. Гулямчонка убили. Мальчишке десяти лет еще не было. А они – сердце выдрали. Слышь, Абу аль-Хайр, – тут Тахир наклонился через скатерть и блюда с пахлавой прямо к лицу вазира. – Ребенка убили. От груди одни ошметки остались. Кровавые…

Вазир сглотнул и отвел взгляд.

– Я сказал: наказание наложу по ихним сумеречным правилам. Казнят командиров, – жестко подвел итог Тахир, откидываясь на подушки. И добавил: – Или всех сумеречников пущу под нож. Они, кстати, не возражали. Оба – и Меамори, и Иэмаса – сдались без звука.

После этих слов оба долго молчали.

Потом Тахир шумно вздохнул, со скрежетом обнажил кинжал и, морщась и ругаясь сквозь зубы, принялся вскрывать сургучную пробку кувшина.

Булькнув в подставленный стаканчик и себе в пиалу, парс еще раз вздохнул – и снова опрокинул в себя густую малиновую влагу.

Вазир пригубил небольшим глотком.

– Я не могу идти к Масабадану, – вдруг сказал Тахир.

– Что? – опешил Абу аль-Хайр. – Да он тебя…

Парс безнадежно отмахнулся:

– Знаю. На требуху пустит.

– Но…

– Я все равно не жилец, – красные воспаленные глаза снова уставились Абу-аль-Хайру в переносицу.

Вино Тахира не брало: видимо, парс пил давно и не прекращая.