Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 87

– Элбег нашел господина Меамори с остальными кошаками, тьфу, прощенья прошу, сейид, с остальными… этими… как их… сумеречниками, во! – враз просиял джунгар и оскалил щербатые зубы.

– Держи дирхем и иди напейся, – благосклонно кивнул Тарег.

Сомлевший от счастья степняк подхватил монетку и враскоряку побежал к джунгарам, уже встречавшим его радостным гомоном.

Нерегиль смотрел ему вслед с непроницаемым выражением лица. Имруулькайс боялся вздохнуть или двинуться.

Наконец Тарег усмехнулся и посмотрел на разом сжавшегося кота.

– Вот так, Имру.

Джинн лишь сглотнул и слабо кивнул. С кривой усмешкой нерегиль некоторое время понаблюдал за джунгарами, с радостными возгласами передававшими по кругу бурдюк. А потом сказал:

– Люди… что ж. Люди, Имру, ни в чем не виноваты.

Вздохнул и пошел по ступенькам вниз.

К нему уже топали гремящие панцирями тысячники. Джунгары нюхом чуяли предстоящий поход – и устремившуюся к ним волю Повелителя.

Потихоньку отживая, но все еще поглядывая – мало ли что – в спину удаляющемуся Полдореа, черный кот встал на четвереньки и зябко повел лопатками. Потом сказал:

– Ладно, Хафс, хватит дрожать, все кончилось уже.

Парсидский кот более всего походил на распушенный комок козьей шерсти, забытый в пыльном углу нерадивой хозяйкой. Признаков жизни, во всяком случае, он не подавал.

– Хафс?..

Комок шерсти поднял ушки и развернулся в серого кота:

– Во имя Всевышнего, дядя. Были бы на мне штаны, я, клянусь Хварной, наделал бы в платье… Он всегда такой, этот ваш Тарег?..

– Нет, Хафс, не всегда. Иногда у него случаются приступы ярости, и тогда ему лучше не попадаться под горячую руку.

– Ааааа?..

– Ах, это? Это он еще добрый…

– Во имя Милостивого! Клянусь священным огнем!.. – заужасался серый джинн.

В ответ на это Имруулькайс брякнулся на нагретые доски и блаженно потянулся:

– Ты бы определился с конфессией, племянничек.

– Чего?..

– Реши, чем клясться, толстый дурак. А то как-то неудобно перед пророком Ахура-маздой получается. Да и перед Всевышним тоже неудобно. Вот понадобится тебе помощь, Ахура-мазда подумает, что ты следуешь вере Али, а Всевышний – что ты огнепоклонник. И сгинешь ты, толстый мой родственник, ни за что, и даже медного фельса не дадут за твою враз похудевшую душу…

– Ааааа… гула…

– Ну, положим, гулы здесь есть, но чтоб увидеть их, Хафс, необходимо выйти в более безлюдное место, чем…

– Гула, дядя…

– Да хватит дрожать, трусливое толстое рыло, я же сказал…

– Гула!!! Сюда идет гула!!!

– Как?!

В одно мгновение Имруулькайс оказался на всех четырех лапах и с вытянутым вверх напряженным хвостом.

– Ох ты ж помет Варагн и тысячи аждахаков…

Племянник джинна не стал возмущаться кощунственной божбой и насмешками дяди. С мягким стуком он рухнул на доски террасы и потерял сознание.

Через двор размашистым шагом, улыбаясь клыкастым ртом, метя подолом и звеня монистами, шла гула. Игривым жестом поправив бахромчатый платок на голове, она подбоченилась и крикнула:

– Здравствуй, начальствующий, как бы тебя ни звали! А подай мне на ручку, мой серебряный, я тебе привезла известия о важном деле и длинной дороге Тахира ибн аль-Хусайна!

От нее шарахнулись – врассыпную. В пустом круге остались лишь гула и Тарег.

– Ну здравствуй, Варуна, – ровным голосом сказал нерегиль.

Увидев, кто перед ней, гула упала на колени и уткнулась лицом в землю.

– Разрешаю поднять глаза и смотреть на меня, – негромко проговорил Тарег.

– Я нашла Тахира, о Страж, – задрав кверху звенящую монетами голову, почтительно сказала гула.

– А Элбег ибн Джарир нашел Меамори. Будешь должна ему и его людям.

Смуглая кудрявая женщина в ярком платье вскинула руки в благословляющем жесте и снова поцеловала землю перед Тарегом:

– Да буду я жертвой за тебя, о Страж. Я буду должна человекам из названных.

– Свидетельствую твой долг, о женщина, – благосклонно кивнул нерегиль.

И протянул гуле правую руку. Та еще раз поцеловала перед ним землю, благоговейно облобызала ладонь Тарега и прислонилась к ней лбом.

– Разрешаю подняться и говорить со мной, – спокойно проговорил нерегиль.

Гула рассыпалась в благодарностях и снова припала к его ногам.

Имруулькайс видел, что выражение лица у Тарега такое же, как во время разговора с джунгаром. Бесстрастное, разве что чуть презрительное.

Как у богов и ангелов из холодной, ветреной тьмы.

Лагерь хатибского джунда,

вечер следующего дня

Вертя в руках чашку с кумысом, Элбег, сын Джарир-хана, довольно скалился. В походе вместе с ашшаритским именем он сбросил и ашшаритскую внешность: в грязном веселом степняке никто бы не узнал степенного юношу Убайдаллаха ибн Джарира, посещавшего собрания в Пятничной мечети Харата. Куда девался воспитанный молодой человек в биште из тонкой шерсти и мягких туфлях, поэт и завсегдатай веселых домов? На войлоках сидел бритый, со свисающим на ухо потным чубом джунгар в видавшей виды стеганке, на запястье болтается плеть в ременной петле, в ухе – серьга, а в красных обветренных пальцах с черными ногтями – деревянная царапанная чашка с кобыльим молоком.

– Вот чего ты ржешь во все зубы? Пей-пей, Повелитель жалует, – прошептал ему под локоть старый Толуй.

Толуй ходил в походы еще с отцом Элбега, а уж дед Толуя, да будут довольны им Тенгри и Всевышний, брал хорасанские города под знаменем самого Повелителя. Рассказы деда старый воин помнил хорошо: от них попеременно хотелось то до ветру из юрты выбежать, потому как становилось до усрачки страшно, то вскочить на молодого коня и погнать в степь и там сносить головы – цветущих алых маков или людей, все равно. А потом прижимать на кошме молодую горячую пленницу. Прямо как дед. Тот пригнал из хорасанского похода целый табун коней, стадо овец и толпу рабов обоего пола. Толуй еще застал пару старух, годных только скрести шкуры, на которых показывали и говорили: вот их после осады Нишапура дед выменял на мешочек перца, до того дешевы стали рабы.

Видимо, именно память о дедовых рассказах – в особенности тех, после которых хотелось бежать до ветру, – заставляла Толуя мяться и кукожиться от страха в присутствии Повелителя. Элбегова же память явно не хранила в себе ничего подобного, и тот знай себе хихикал, поплескивая кумысом, скалил белые зубы и то и дело протирал потную бритую голову рукавом: весеннее солнце изрядно припекало, но Элбег, как настоящий джунгар, и не думал сбрасывать ватную стеганку.

Повелитель, меж тем, полулежал на подушках и вяло пригубливал чашку с рисовым ханьским вином. Кумыса, как известно, Повелитель не пил – почему, неизвестно, а Всевышний знает лучше. Рядом с ним на подушке залегал черный кот-джинн и почему-то казался уменьшенной копией господина нерегиля. Наверное, оттого, что тот облачен был в черный халифский кафтан и глядел такими же удлиненными, большими, кошачьими глазами – прямо как в рассказах Толуева деда.

– И вправду, что ты смеешься? – поморщился Повелитель в свою полную чашку.

И сердито выплеснул ее на ковер – не понравилось, видно.

– Я ж с чего смеюсь, сейид! – отхлебнул кумыса довольный Элбег. – Я с ашшаритов смеюсь!

– Да-аа?..

– Жадные они – вот с чего я смеюсь! Если б не ашшаритская жадность, сейид, не нашел бы я господина Меамори, хе-хе, вот и смеюсь…

– Ну говори, говори…

– А что тут скажешь, сейид? – И Элбег снова хлебнул из чашки, проливая на грудь. – Тахир приказал Меамори с Иэмасой взять под стражу, так?

Сейид согласно покивал – и принял из рук мальчишки другую чашку, на этот раз с финиковым вином.

– Взять под стражу, – принялся загибать грязные пальцы Элбег, – заковать и вывезти из лагеря. И где-нибудь в уединенном месте тихо порешить.

– Во-от как, – задумчиво протянул господин нерегиль и прижмурился. – Откуда ж тебе известно про «порешить», о сын Джарира?