Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 106

Халиф долго молчал.

И наконец сказал:

– У меня другое мнение.

И тихо добавил:

– Если благоденствие покинет человека, от него отвернутся друзья и родные. А собака останется. Так что думать, что человек лучше собаки, – ошибочно в целом. Тарик – единственный, чью преданность не должен удостоверять мой хранитель ширмы. Кстати, где нерегиль? Ты ведь привел его, правда?

В ответ Джунайд тонко улыбнулся.

– Я чувствую его присутствие, как щетину одежной щетки на ладони, – твердо сказал аль-Мамун. – Причем поблизости.

– Ты чувствуешь в ладони нить Клятвы, – кивнул шейх и обернулся.

Нерегиль втек в комнату и как-то разом оказался перед халифом.

– Сейчас-то ты мне кланяешься! – не сумел сдержаться аль-Мамун, глядя на покорно распластавшегося на ковре Тарика. – Сволочь, что ты сделал с городом Мученика?!

Нерегиль мгновенно вытек из поклона и спокойно ответил:

– Я уничтожил осиное гнездо. Теперь у Мешхеда будет возможность стать городом. А не рассадником мятежа и смуты.

Аль-Мамун лишь досадливо отмахнулся. Да и глупо жалеть о прошлом, начертал калам, как судил Всевышний.

– Как так вышло, что они погибли? – мрачно спросил он.

Тарик, против ожидания, вдруг сник:

– Сказать по правде, Абдаллах, за жизнь Ибрахима я не дал бы и медной монетки. На твоем месте я бы не стал щадить жизнь человека, предавшего тебя дважды.

– Это не твое дело.

– А вот Абу-аль-Хайджу я убивать не хотел. Он был благородный и порядочный человек, мне жаль, что так вышло…

– Мне тоже, – пробормотал аль-Мамун. – Да будет доволен им Всевышний. Нужно назначить его семье выплаты…

В голове мелькнуло: а ведь Нум во время похода прислуживал мальчишка, о котором поговаривали, что это младший сын ибн Хамдана… Надо бы расспросить жену, при ней ли он еще…

– Впрочем, – встрепенулся халиф, выныривая из размышлений, – меня больше беспокоит другое. История аш-Шарийа ходит кругами: пора благоденствия, мятеж неблагодарных, кровь на улицах… Хотел бы я разорвать эту цепь событий, она представляется мне порочной. Все уляжется, и я пойду в хадж.

В тишине слышалось, как падают в пруд капли из фонтана – плюх, плюх…

– Абдаллах… – вдруг начал говорить Тарик.

Халиф предупреждающе поднял руку:

– Оставим это. Я все понял и ни в чем тебя не виню. Жди меня в столице. Я торжественно вступлю в Мадинат-аль-Заура. По улицам провезут пленных карматских вождей: пусть все жители видят, что секта еретиков истреблена. Ты встретишь меня у ворот дворца халифов во главе военачальников. На большом приеме я хочу наградить тебя у всех на глазах. Чтобы ни один грязный рот не смог сказать, что ты в опале, Тарик.

Нерегиль молча склонился в благодарном поклоне.

Аль-Мамун кивнул сам себе и продолжил:

– Джунайд, от моего имени напишешь вазиру барида: «Спросили одного мудреца: "Кто из людей в наихудшем положении?" И он отвечал: "Тот, в ком страсть одолела мужество и чьи помыслы удалились в высоты, так что его знания расширились, а оправдания уменьшились"». Тахиру отправишь записку с бейтом великого Имруулькайса: «И меньше других людей мне нужен назойливый, что мнит всех заблудшими, не зная и сам пути».

– Да, мой господин, – улыбнулся суфий.

Тарик настороженно пошевелил ушами:

– Опыт говорит мне, что в переводе с вежливого ашшари это означает «заткнись, или следующую записку я засуну тебе в жопу?», да, Абдаллах?

– Примерно, – усмехнулся халиф. – Что, понравился тебе последний фирман?

– Ты бы мог и мне написать что-нибудь изысканно стихотворное, – процедил нерегиль.

В ответ аль-Мамун лишь фыркнул, встал и с наслаждением потянулся.

– Жди меня в столице, Тарик.

Что-то он забыл сказать или сделать. Что-то забыл.

Ну да ладно, подумал Абдаллах. Еще успеется. Все еще впереди. Вот, к примеру, ночь с этой девочкой, Шаадийей…

Мадинат-аль-Заура, неделю спустя,

ночь перед большим приемом

Счастливые вопли джинна неслись над Длинным прудом. Имруулькайс, конечно, пел, но выходило не очень мелодично. Развалясь на спине и размахивая передней лапой, пьяный кот орал во всю глотку:

– И сно-оооова до-оооождь! Опя-аааать, стекая с кры-ыыыш, ты моното-ооонно каплями стучи-иииишь!..

Сидевший над поющим котом Тарег не выдержал и накрыл того корзиной. Разъяренный Имруулькайс выскочил из-под нее с выпущенными когтями и оскаленной пастью:

– Ты что?!

Отвалившаяся плетенка сбила с террасы в сад чашку с вином. Кот чихнул и принялся как ни в чем не бывало вылизывать винный след на мраморе. Тарег протянул руку к кустам петуний, сорвал пурпурный, с синими прожилками цветок и принялся высасывать сладкий сок из острого кончика.

– Нет, в самом деле, что за кислая рожа, а, Полдореа?

Нерегиль не ответил и потянулся за другим цветком.

– Нет, а правда, что халиф процитировал мои стихи? – радостно уселся на задницу джинн. – Вот что значит – отменный вкус! И образованность! Ее сразу видно в приличном человеке! Знаешь, какие строки там идут далее? Вот, я тебе прочитаю:

– А? Красота!

Раздувшись от гордости, кот опрокинулся набок и забил длинным хвостом. Не дождавшись от Тарега восторгов, Имруулькайс обиженно зашипел:

– Вот так с тобой всегда, Полдореа. Тебе просто завидно. Признайся в этом. А ты – ты вообще не поэт! Разве может поэт написать такие предсмертные стихи? Это не стихи! Это говно! Подумать только, в ночь перед штурмом Хаджара ты собирался покинуть сей мир, оставив на память потомкам такие строки:

– Полдореа, ты хоть знаешь значение слова «шаир»? Ты, небось, думаешь, что это то же самое, что поэт?

– Это значит «болтун», – равнодушно откликнулся Тарег и прикусил еще одну петунью.

– А что значит, во имя священного огня, «время оглохло»?! – не сдавался кот. – Что это за выражение, о Хварна? Да еще и – «ослепло»?! А дальше? Ты только послушай себя дальше!