Империя Солнца - Баллард Джеймс Грэм - Страница 77

Впрочем, теперь даже и автомобиль представлял собой слишком заметную мишень для гоминьдановских артиллеристов.

— Посиди-ка пока за рулем, Джим, — сказал Бейси, когда бандиты вышли из остановившегося на прибрежной отмели «бьюика». — Представь себе, что ты ведешь шикарную машину.

— Правда можно, Бейси?… — Джим ухватился за руль, а бандиты сбились в кучку на черной отмели за машиной и принялись приводить в порядок оружие. При звуке доносившихся из-за реки взрывов лица у них заметно подергивались. — А ты, Бейси, ты пойдешь на стадион?

— Так точно, Джим. Помнишь, сколько времени мы с тобой провели в Лунхуа — у нас с тобой есть некоторые капвложения, а капвложения нужно защищать. Националистам очень хочется взять Шанхай, и если они действительно будут его контролировать, то не потерпят здесь никаких иностранных деловых интересов.

— То есть нас с тобой, Бейси?

— То есть тебя, Джим. Ты член иностранного делового сообщества. Когда мы вернемся, принесем тебе настоящую шубу и ящик виски для твоего папаши.

Бейси оглянулся на полуразрушенные пакгаузы и сложенные на моле трупы так, словно за ними скрывались сказочные богатства, все как есть сокровища Востока, которые только и нужно будет упаковать и переправить во Фриско [59]. Джиму стало жалко Бейси, и даже возникло искушение предупредить его о том, что стадион, вероятнее всего, пуст, а те немногие ценные вещи, которые за три года, проведенные под дождем и солнцем, не испортились вконец, наверняка уже успели растащить гоминьдановцы. Но Бейси уже заглотил крючок и теперь ходко, по собственной воле, шел туда, где его забагрят. Если ему повезет, если он переживет атаку на стадион, он просто-напросто забросит винтовку в кусты и пешим ходом вернется в Шанхай. Через пару дней он уже устроится официантом в баре отеля «Катай» и станет, расшаркиваясь и рассыпаясь во множестве лишних телодвижений, обслуживать сошедших на берег офицеров того крейсера, который ошвартовался у Дамбы…

Когда Бейси и его люди ушли, растворившись среди полуразрушенных прибрежных пакгаузов, Джим взялся за лежавшие рядом с ним на сиденье журналы. В том, что Вторая мировая война закончилась, сомнений у него больше не было, но началась ли между тем Третья мировая война? Разглядывая запечатленные на фотоснимках высадку в День Д, форсирование Рейна и взятие Берлина, он никак не мог отделаться от ощущения, что все это — малая война, не более чем репетиция настоящей схватки, которая уже началась, именно здесь, на Дальнем Востоке, с атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Джим вспомнил о белом свете, который сплошным покровом лег на землю, о тени иного солнца. Именно здесь, в устьях великих азиатских рек, будут иметь место последние, решающие битвы, которым суждено определить судьбу планеты.

Джим вытер накапавшую на руль кровь; на путунском берегу снова началась канонада. Вот уже четыре дня как у него носом шла кровь, то затихая, а то опять ручьем. Он сглотнул и посмотрел на открытую дорогу, которая вела от верфи к видневшемуся вдалеке стадиону. В сотне ярдов от «бьюика» двое китайцев из нерегулярных частей взобрались на бак подтопленной подводной лодки. Закинув винтовки за спину и не обращая внимания на битву за рекой, они пошли по палубе к высокой башне корабельной рубки.

Джим открыл дверцу с водительской стороны. Самое время сматываться, пока китайцы не обратили внимания на «бьюик». Из груды сваленных на полу салона консервных банок, коробок с сигаретами и винтовочных обойм он выбрал плитку шоколада, банку «Спама» и один экземпляр «Лайф». Как только китайцы скрылись за рубкой, он выбрался из машины. Согнувшись за невысоким парапетом набережной, он побежал к каменной эстакаде, которая вела на причальный пирс Шанхайской речной полиции. Не более чем в двух милях к северу стояли многоэтажки и складские здания Старого города, а за ними высились офис-билдинги центральной части Шанхая, но Джим, не обращая на них внимания, двинулся назад, к аэродрому Лунхуа.

Над олимпийским стадионом поднялся столб дыма, негустого и белого, подсвеченного снизу одиноким язычком пламени: как будто Бейси и его банда решили развести праздничный костер из сваленной на трибунах старой мебели. Заградительный артиллерийский огонь в Путуне и Хуньджяо стих, и со стороны стадиона до Джима донеслась короткая скороговорка винтовочных выстрелов.

Идти по открытой дороге было небезопасно, и Джим свернул в сторону. Он шел сквозь заросли дикого сахарного тростника, которым сплошь заросла полоса отчуждения у северной оконечности аэродрома. Со стороны открытого летного поля, разрушенных ангаров и пагоды его прикрывали деревья и ржавые нефтеналивные баки. На тропинке у него под ногами, как картофельные чипсы на медном подносе, лежали пустые винтовочные гильзы. Он шел вдоль сохранившегося кое-где проволочного заграждения, старательно избегая маленьких землянок в зарослях крапивы, у входов в которые тучами висели мухи.

По обе стороны от тропинки лежали трупы застреленных или заколотых штыками японцев. Джим остановился у неглубокой ирригационной канавы, в которой, со связанными за спиной руками, лежал рядовой наземной службы японских военно-воздушных сил. Его лицо был скрыто живой жужжащей маской, сотнями жирующих мух. Развернув плитку шоколада и отмахнувшись журналом от мух, тут же налетевших на его собственное лицо, Джим побрел дальше через сахарный тростник. Десятки мертвых японцев лежали в бурьяне так, как будто попадали с неба: члены молодой армады ангелов, которые пытались, выстроившись клином, улететь отсюда на родные японские аэродромы, а их посшибали зенитчики.

Джим перешагнул через завалившуюся на бок секцию проволочного заграждения и пошел мимо разбросанных там и сям под деревьями разбитых самолетов. Их фюзеляжи были покрыты потеками ржавчины — следствием летних дождей. В ярком утреннем свете бесновались мухи, ненужная, беспричинная ярость. Повернувшись к ним спиной, Джим зашагал по открытому травяному простору летного поля. В одном из полуразрушенных ангаров, в тени, сидела группа японцев и слушала доносившуюся со стороны стадиона ружейную перестрелку; Джим прошел мимо них, но они не обратили на него внимания.

Под ногами у него как-то вдруг оказалась бетонная взлетно-посадочная полоса. К немалому его удивлению, вблизи она оказалась растрескавшейся, запачканной пятнами масла, следами колес и царапинами от недораскрывшихся шасси. Но теперь, с началом Третьей мировой войны, наверняка здесь скоро выстроят новую взлетно-посадочную полосу. Джим добрался до конца бетонки и пошел по траве к южному периметру аэродрома. Земля здесь была неровной, сперва он пробирался между заросшими бурьяном отвалами, оставшимися от тех еще, трехлетней давности, земляных работ, потом спустился в низину, где когда-то японские грузовики вываливали строительный мусор и черепицу.

Несмотря на высокую крапиву и жаркое сентябрьское солнце, низина, казалось, была сплошь покрыта все той же самой пепельно-белой пыльцой. Белесые берега канала — как края сосуда, в котором обмывают мертвых. На мелководье лежала туша неразорвавшейся авиабомбы, как гигантская черепаха, которая попыталась было закопаться в донный ил, но успела зарыть только голову — и уснула.

Прекрасно зная, что даже вибрация от низко летящего «мустанга» может заставить ее сдетонировать, Джим решил обойти ее подальше и углубился в бурьян, раздвигая перед собой стебли крапивы журналом. Он подбросил вверх банку «Спама» и поймал ее одной рукой, но при повторном броске упустил, и она закатилась в траву. Порыскав туда-сюда в бурьяне, он в конце концов отыскал ее у самой кромки воды и решил съесть тушенку прямо здесь и сейчас, пока она еще куда-нибудь не ускользнула у него из рук.

Присев на берегу канала, он смыл грязь с крышки. Из носа в воду упала капля крови, и на нее тут же налетели мириады маленьких рыбешек, каждая не больше спичечной головки. Когда о воду ударилась вторая капля, закипела война не на жизнь, а на смерть, в которую, казалось, были вовлечены целые нации и страны, состоящие из крохотных рыбок. Понятия не имея о залитой солнцем поверхности, сияющей в десятой доли дюйма от них, они метались под водой, яростно набрасываясь друг на друга. Откашлявшись, Джим наклонился и уронил в воду тяжелый сгусток гноя воспаленных десен. Сгусток упал как мощная глубинная бомба, повергнув рыбьи полчища в отчаянный приступ паники. Через секунду вода была совершенно чистой, если не считать медленно расплывающегося облачка гноя.