Эдинбургская темница - Скотт Вальтер - Страница 96

Однако это все не столь важно, а самое главное — это огромный дар, который провидение нам ниспослало: жизнь нашей бедной Эффи. О мой дорогой отец, коли Бог пожелал проявить к ней милосердие — и вы не откажите ей в своем прощении, которое наполнит ее благодарностью, и она станет вашим утешением на старости лет. Дорогой отец, скажите нашему лэрду, что у нас нашлись новые могущественные друзья и что я с благодарностью верну ему одолженное. Часть его денег у меня в виде монет, а остальная часть не в кошельке и не в платке, а в одной бумажке; тут так заведено, и все говорят, что эта бумажка очень много стоит. Дорогой отец, благодаря мистеру Батлеру мне удалось заручиться дружбой герцога, потому что их предки в старые смутные времена помогали друг другу. А миссис Гласс была мне как родная мать. У нее замечательный дом, и живет она в сытости и довольстве. У нее две служанки, слуга и помощник по лавке. Она собирается послать вам фунт крепкого табаку и еще какого-то другого табаку, а нам надо придумать, как бы ее отблагодарить за всю ее доброту. Герцог пошлет помилование специальным курьером, потому что я не могу так быстро доехать, как он, а я поеду с двумя слугами его чести: Джоном Арчибалдом — пожилым, почтенным джентльменом, который говорит, что видел вас как-то давно, когда вы покупали скот на западе у лэрда Отермугити; вы его, наверное, не помните, но он, во всяком случае, воспитанный человек, — и миссис Долли Даттон, которая будет заведовать молочной фермой в Инверэри. Они довезут меня до Глазго, а там уж до дома рукой подать. Как мне хочется домой!

Да пошлет вам Создатель свое благословение во всех ваших делах, о чем смиренно молит любящая вас дочь.

Джини Динс.

Третье письмо было к Батлеру:

Мистер Батлер, сэр, спешу сообщить вам радостную новость, что все, из-за чего я поехала, с Божьей помощью мною благополучно выполнено и с хорошими результатами, а письмо вашего предка пришлось весьма по душе герцогу Аргайлу, и он записал ваше имя свинцовым карандашом в кожаную книжечку, так что, мне кажется, он поможет вам или школой, или церковью. Уверена, что ему очень легко это сделать. И я видела королеву, которая подарила мне рукодельный мешочек из своих собственных рук. При ней не было короны и скипетра, но они для нее всегда припасены, все равно как праздничные наряды для ребятишек, и она в них показывается только по особым случаям. Они спрятаны в высокой башне, которая совсем непохожа на либбертонскую башню или башню Крэгмила, а скорее на Эдинбургский замок, если представить себе, что его перенесли на середину озера Норт-лох. Королева очень щедра, она дала мне бумажку, которая стоит пятьдесят фунтов, чтобы я, как мне объяснили, смогла оплатить все свои расходы сюда и на обратную дорогу. Так что, мистер Батлер, раз мы с детства росли вместе и раз между нами есть тот уговор, я прошу вас не жалеть денег на поправку вашего здоровья, потому что если одному из нас нужны деньги, то не все ли равно, у кого из нас двоих эти деньги есть? Вы только не подумайте, что я написала вам про это, и про школу, и про церковь для того, чтобы вы вспомнили про наш уговор, который вы, может быть, хотите забыть. Как бы мне хотелось, чтобы это была школа, а не церковь — из-за всех этих разногласий относительно присяги и назначения, которые мой отец принимает так близко к сердцу. Но если бы вам удалось быть единогласно выбранным от прихода Скригмидэд, как вы когда-то хотели, то это отцу бы, конечно, понравилось, потому что я слышала, как он говорил, что в том диком, болотистом краю живет гораздо более богобоязненный народ, чем на улице Кэнонгейт в Эдинбурге. Как жаль, мистер Батлер, что я не знаю, какие вам нужны книги, потому что здесь есть такие дома, которые полны книг, а часть их даже выставлена прямо на улицах, и их продают подешевле — наверное, от страха, что их может попортить плохая погода. Тут вообще очень интересно, и я видела столько разных вещей, что бедная моя голова просто кругом идет. Вы, наверно, помните, что я не мастерица на письма, а сейчас уже скоро одиннадцать часов вечера. Домой я буду возвращаться с хорошими людьми и, значит, в безопасности, а то, пока я добиралась сюда, у меня были по дороге всякие волнения; поэтому я очень рада, что поеду с порядочными людьми. У моей кузины, миссис Гласс, здесь замечательный дом, но так отравлен табаком, что я прямо задыхаюсь. Но разве такие вещи имеют какое-нибудь значение, когда вспомнишь о великом избавлении, которого удостоился дом моего отца и которое вам, нашему испытанному и дорогому доброжелателю, принесет, наверно, столько радости. Остаюсь, мистер Батлер, вашим искренним и верным другом во всех мирских и духовных делах.

Дж. Д.

Покончив с этим непривычным трудом, Джини легла в постель, но не могла проспать и нескольких минут кряду, так как все время просыпалась с замирающим от радости сердцем, вспоминая о том, что сестра в безопасности. Ощущение это было настолько сильным, что она почувствовала настоятельную необходимость излить свое счастье в тех же горячих, искренних молитвах, в которых когда-то облегчала свое горе и сомнения.

Последующие два дня миссис Гласс, мучимая ожиданием, неугомонно суетилась в своей лавке, словно горошина в табачной трубке (это вульгарное сравнение несколько оправдывается профессией миссис Гласс). На третье утро подъехала долгожданная карета, на запятках которой стояли четверо слуг в темно-коричневых и желтых ливреях, а сам герцог, в кафтане с шитьем, со звездой и при ордене Подвязки и держа в руке трость с золотым набалдашником, выглядел так торжественно, словно сошел со страниц книги сказок.

Он осведомился о своей маленькой соотечественнице у миссис Гласс, но не просил разрешения увидеть ее лично, возможно, потому, что опасался возникновения слухов, ложно толкующих их взаимоотношения.

— Королева, — сказал он миссис Гласс, — милостиво согласилась принять участие в деле вашей родственницы и, будучи особенно растрогана любящим и решительным характером старшей сестры, великодушно обещала свое могущественное заступничество перед его величеством, в результате чего в Шотландию было отправлено помилование для Эффи Динс, но на условии ее изгнания из Шотландии сроком на четырнадцать лет. Генеральный прокурор настоял на этом дополнении к постановлению, указав министрам его величества, что в течение только последних семи лет в Шотландии отмечен двадцать один случай детоубийства.

— Вот бессовестный! — воскликнула миссис Гласс. — Чего ради ему понадобилось наговаривать такие ужасные вещи про свою же страну, да еще этим англичанам? А я-то еще думала, что этот генеральный прокурор — порядочный человек! Теперь я вижу, что это за птица, прошу прощения у вашей светлости за такое грубое выражение. И что же прикажете бедной девочке делать в чужой стране? Ей-богу, она там, чего доброго, опять напроказит, раз за ней некому будет присматривать да приглядывать.

— Ну, ну! — ответил герцог. — Зачем такие мрачные предсказания? В конце концов она может приехать в Лондон или уехать в Америку и благополучно выйти замуж.

— И верно так, коли ваша светлость такого мнения, — сказала миссис Гласс. — Я как раз сейчас вспомнила, что у меня там есть старый приятель Эфраим Бакскин — тот самый, что шлет табак «Чертополоху» вот уже сорок лет, и мы ему поэтому как бы обязаны. Так вот, последние десять лет он все просит меня подобрать ему здесь жену. Парню не более шестидесяти, мужчина он здоровый, в самом соку, живет в достатке, и одна строчка от меня уладит все дело, а тут пока про несчастье Эффи все позабудут, тем более что коли не станет поводов, то и говорить об этом деле перестанут.

— Она хорошенькая? — спросил герцог. — Сестра ее, кроме здоровья и симпатичного вида, другими внешними достоинствами не отличается.

— О, Эффи гораздо красивее, чем Джини, — ответила миссис Гласс. — Я, правда, давно ее не видела, но мне о Динсах рассказывают все мои друзья из Лоудена, когда они навещают меня, а ведь ваша светлость знает, что мы, шотландцы, друг за друга крепко держимся.