Эдинбургская темница - Скотт Вальтер - Страница 93

— Эти шотландцы — религиозный и доброжелательный народ. — Повернувшись снова к Джини, она спросила, каким путем та добралась из Шотландии в Англию.

— Главным образом пешком, мадам, — последовал ответ.

— Что? Все это огромное расстояние — пешком? Сколько же ты можешь пройти за день?

— Двадцать пять миль с придачей.

— С чем? — спросила королева, глядя на герцога Аргайла.

— И еще около пяти миль, — ответил герцог.

— Я считала себя хорошим ходоком, — сказала королева, — но теперь вижу, что просто переоценивала себя.

— Дай-то вам Бог, ваша светлость, никогда не иметь такого горя на сердце, что и думать забудешь про усталые ноги.

«Вот это уже лучше, — подумал герцог, — наконец-то она сказала что-то по существу».

— Нельзя сказать, чтобы я все время шла пешком. Иногда меня подвозили в фургоне, а из Феррибриджа я ехала верхом — словом, всяко бывало, — сказала Джини, прерывая свой рассказ, так как заметила, что герцог прибег к условленному сигналу.

— Невзирая на эти временные удобства, — заметила королева, — ты, наверно, проделала очень утомительное путешествие, и боюсь, что совершенно напрасно; ведь если даже король и помилует твою сестру, то это ей, по всей вероятности, не поможет, ибо твои сограждане из Эдинбурга все равно повесят ее назло правительству.

«Теперь она окончательно утонет», — подумал герцог.

Но он ошибся.

Те мели, на которые Джини раньше натолкнулась в этом щекотливом разговоре, находились под водой и были ей неведомы, но эта скала возвышалась над поверхностью, и она избежала ее.

— Я уверена, — сказала Джини, — что в городах и селах все возрадуются, узнав, что его величество сжалился над бедным, потерянным существом.

— Последний случай в Эдинбурге убедил его величество как раз в обратном, — ответила королева. — Не посоветует ли нам милорд герцог руководствоваться голосованием самой черни в вопросе о том, кого следует повесить, а кого — помиловать?

— Нет, мадам, — сказал герцог, — но я посоветую его величеству руководствоваться своими собственными чувствами и чувствами его королевы. Я не сомневаюсь, что тогда наказание падет только на виновного, но и то лишь как мера вынужденной предосторожности.

— Все эти красивые речи, милорд, не убедили меня в уместности столь скорого проявления благосклонности к вашей — очевидно, вы бы не хотели, чтобы я сказала — мятежной, но по крайней мере недовольной и непокорной столице. Подумать только! Весь народ в целом укрывает беспощадных, отвратительных убийц этого несчастного; иначе чем можно объяснить, что из стольких участников этого дела, действовавших у всех на глазах, в течение столь долгого времени нельзя опознать хотя бы одного? Даже вот эта девушка, возможно, знает кое-кого из мятежников и укрывает их. Послушай-ка, женщина, не был кто-либо из твоих друзей заодно с бунтовщиками?

— Нет, мадам, — ответила Джини, довольная тем, что формулировка вопроса давала ей право на чистосердечный отрицательный ответ.

— Но, наверно, — продолжала королева, — если бы ты и владела этим секретом, то сочла бы долгом совести умолчать о нем.

— Я молилась бы о том, чтобы мне был указан тот путь, идти по которому меня обязывает долг.

— А сама выбрала бы тот, который отвечал бы твоему желанию.

— Если вам угодно, мадам, то я согласилась бы пойти на край земли, чтобы спасти жизнь Джока Портеуса или любого другого такого несчастного, как он. Но я имею право сомневаться, должна ли я быть орудием отмщения за содеянное ему зло: это ведь скорее долг судебных властей, а не мой. Он умер и сейчас там, где ему положено быть, а те, кто убил его, должны ответить за свой поступок. Но моя сестра, моя бедняжка Эффи все еще жива, хоть ее дни и часы сочтены. Она все еще жива, а ведь одно только слово короля могло бы вернуть ее старому отцу, чье сердце разбито и кто никогда, ни днем, ни ночью, не забывал молить Бога о даровании его величеству долгого и славного царствования и о справедливом упрочении трона для него и для всех его потомков. О мадам, если бы вы только знали, какое это страдание — скорбеть за согрешившую и измученную женщину, чей рассудок так потрясен, что она не ищет успокоения ни в жизни, ни в смерти! О мадам, сжальтесь над нашим горем! Спасите честный дом от бесчестия, а несчастную девушку, не достигшую и восемнадцати лет, — от ранней и страшной гибели! Увы! Ведь не тогда, когда мы спокойно спим и безмятежно просыпаемся, думаем мы о страданиях других людей. Сердца наши бьются тогда спокойно, и мы заняты лишь своими личными заботами и обидами. Но когда приходит трудная минута и тело или душа поражаются недугом — пусть как можно дольше не коснется вас подобное горе! — или когда приходит смертный час, который не щадит ни бедняка, ни богача — Господь да продлит ваши дни, миледи! — о моя госпожа, вот тогда-то мы находим истинную отраду не в том, что мы сделали для себя, а в том, что сделали для других! И вот в этот час, когда бы он ни наступил, мысль о том, что вы помогли спасти жизнь бедного, неповинного создания, будет для вас гораздо утешительней, чем сознание того, что по одному вашему слову повесили всю толпу, участвовавшую в деле Портеуса!

Слезы струились по лицу Джини, дрожащему и пылающему, когда с такой простотой и в то же время торжественностью она молила за свою сестру.

— Вот это красноречие, — сказала ее величество герцогу Аргайлу. — Моя милая, — продолжала она, обращаясь к Джини, — я не обладаю правом пожаловать твоей сестре помилование. Но я обещаю ходатайствовать за нее перед королем. Возьми эту сумочку, — она протянула Джини небольшой вышитый мешочек для рукодельных принадлежностей, — не открывай ее сейчас, но когда-нибудь после, на досуге, ты найдешь там доказательство того, что имела беседу с королевой Каролиной.

Джини, услышав, что ее предположения подтвердились, упала на колени, и с уст ее были готовы сорваться слова восторженной благодарности, но герцог, который был как на иголках, боясь, что она скажет больше или меньше того, что следует, дотронулся до подбородка.

— Дело наше, милорд, можно считать на этом законченным, — сказала королева. — Полагаю, вы не разочарованы. Отныне надеюсь видеть вашу светлость чаще как в Ричмонде, так и в Сент-Джеймсе. Пойдемте, леди Саффолк! Всего хорошего, ваша светлость.

Они обменялись прощальными приветствиями, и как только обе дамы повернулись, герцог помог Джини встать и повел ее по аллее; она шла с таким чувством, словно все, что сейчас произошло, случилось не наяву, а во сне.

ГЛАВА XXXVIII

В молчании герцог дошел до двери, через которую они прошли в Ричмонд-парк, издавна являющийся любимой резиденцией королевы Каролины. Она была открыта тем же почти невидимым служителем, и герцог с Джини вышли за пределы королевских владений. Оба продолжали хранить молчание: герцог, очевидно, полагал, что его провинциальной протеже нужно привести в порядок свои чувства, ослепленные блеском ее успешного ораторского выступления, а Джини после всего, что она видела, слышала и предполагала, была слишком взволнована, чтобы задавать вопросы.

Они нашли экипаж в том месте, где оставили его, и, заняв свои места, быстро направились к городу.

— Я думаю, Джини, — сказал герцог, нарушая молчание, — у тебя есть все основания поздравить себя по поводу исхода твоей встречи с ее величеством.

— Так эта леди была действительно сама королева? Я было подумала об этом, когда увидела, что ваша честь не надели свою шляпу. И все-таки мне не верится, что это так, хоть она сама об этом сказала.

— Разумеется, это была королева Каролина, — ответил герцог. — И тебя не мучает любопытство посмотреть, что в этом мешочке?

— А там не может быть помилования, как вы думаете, сэр? — спросила Джини с воодушевлением, вызванным надеждой.