Эдинбургская темница - Скотт Вальтер - Страница 111

Они пристали к берегу сей шотландской Аркадии возле устья маленького потока, орошавшего эту очаровательную и мирную долину. Жители разных районов подошли засвидетельствовать свое почтение капитану Нокдандеру (он требовал неукоснительного исполнения этой обязанности), а заодно и посмотреть на вновь прибывших. К некоторым лицам Дэвид проникся горячей симпатией; это были старейшины церковных советов, убежденные пресвитериане из Ленокса, Ланаркшира и Эршира; предыдущий герцог Аргайл дал им приют в этом отдаленном уголке своих владений, чтобы вознаградить их за преследования, которым они подверглись, присоединившись к его отцу, участвовавшему в злополучном мятеже 1686 года. Старцы эти были сущим утешением для Дэвида, и если бы не они, то, как он сам выразился, бранные слова капитана Нокдандера вымели бы его отсюда в двадцать четыре часа, ибо для богобоязненной души было просто немыслимо слышать те скверные выражения, которые он применял, как только что-нибудь ему не по вкусу.

Однако другая часть населения, проживавшая в этом приходе, вела совсем дикий образ жизни: это были горцы, обитавшие в верхней части долины и в ближних горах; они говорили на гэльском языке, всегда носили при себе оружие и одевались на манер жителей Верхней Шотландии. Однако строгие меры, принятые герцогом, навели порядок в этих частях его владений, и отношения между проживавшими по соседству галлами и саксами носили самый дружественный характер.

Прежде всего они посетили пасторат, как называют в Шотландии жилище приходского священника. Дом был стар, но в хорошем состоянии, а окружавшая его кленовая роща придавала ему уютный вид; впереди был разбит обширный сад, спускавшийся к небольшой речке, извилины которой были частью видны из окон дома, а частью прятались за скрывавшими их кустами, деревьями и изгородью. Внутри дом был менее уютен, чем этого можно было ожидать, так как последний его обитатель не заботился об удобствах; но рабочие, трудившиеся там теперь под присмотром капитана Нокдандера и оплачиваемые герцогом Аргайлом, навели в нем некоторый порядок. Старую «небель» выкинули, и ее место должна была занять простая и изящная домашняя обстановка, присланная сюда герцогом на принадлежавшем ему судне «Каролина».

Доблестный Дункан, обнаружив, что рабочие несколько замешкались, вызвал к себе провинившихся и пригрозил им такими карами, что присутствующие были поражены широтой его полномочий: удержание половины их жалованья будет для них еще самым слабым наказанием, уверял он рабочих, ибо если они намерены пренебрегать его и герцога указаниями, то «черт меня возьми, если я и половину вам заплачу; подавайте хоть в суд, коли сыщется для вас такой». Рабочие обратились со смиренными извинениями к разгневанному сановнику, стараясь умилостивить его, и только когда мистер Батлер напомнил ему, что сегодня день введения в сан и рабочие, возможно, хотели бы пойти в церковь, Нокдандер согласился из уважения к новому священнику сменить гнев на милость.

— Но если они опять станут плевать на мои указания, мистер Патлер, провалиться мне в преисподнюю, коли я позволю валить все на церковь; хотел бы я знать, что этим болванам делать в церкви, кроме как в воскресенье, да и тогда нечего им туда шляться, коли они нушны мне или герцогу.

Легко понять, какое удовольствие и восторг испытывал Батлер при мысли, что дни его будут отныне протекать в этой уединенной долине, где он станет трудиться на пользу и благо окружающих: и как часто он обменивался понимающим взглядом с Джини, чье добродушное лицо казалось просто красивым от выражения скромности и в то же время удовлетворения, испытываемого ею при посещении мест, хозяйкой которых она должна была вскоре стать. Оставив пасторат, они отправились в дом, предназначавшийся для Дэвида Динса, где Джини смогла уже более открыто выразить переполнявшие ее чувства восторга и восхищения.

Она была очень довольна, обнаружив, что дом этот находится совсем недалеко от пастората: до сих пор счастье ее несколько омрачалось тем, что ей, может быть, придется поселиться вдалеке от отца, но в то же время она понимала, что проживание Дэвида в одном доме с Батлером было бы крайне нежелательным. Однако это короткое расстояние между двумя жилищами было как раз то, о чем она мечтала.

Сама ферма напоминала собой усовершенствованный коттедж и отличалась большими удобствами: великолепный небольшой цветник, фруктовый сад, множество подсобных помещений, построенных по лучшим образцам того времени и рассчитанных на то, чтобы создать удобное жилье для трудолюбивого фермера; все вместе взятое никак нельзя было сравнить с их лачугой «Вудэнд» или небольшим домиком в Сент-Леонарде. Дом Дэвида стоял на более высоком участке, чем пасторат, и был обращен к западу. Из окон открывался прелестный вид на небольшую долину, над которой как бы господствовал дом, на извилины речки и на залив с романтическими островами и расположенными поблизости озерами. Холмы Дамбартоншира, которыми владел когда-то свирепый клан Мак-Фарлана, образовывали полукруг позади долины, а справа простирались вдаль сумеречные гигантские горы Аргайлшира и виднелись обращенные к морю неровные и расщепленные грозами вершины Аррана.

Но для Джини, чей вкус к красотам природы (если она вообще таковым обладала) никто никогда не пробуждал и не воспитывал, вид старой и верной Мэй Хэтли, встретившей их у дверей в своем чистом воскресном коричневом платье и свежевыглаженном голубом переднике, был милее самых разнообразных пейзажей. Восторг преданной старой служанки при виде Джини был столь же велик, и она поспешила ее уверить, что «и за хозяином, и за скотиной она приглядывала самым лучшим образом». Она увлекла Джини в сторону от гостей к подсобным помещениям, так как ей не терпелось, чтобы хозяйка поскорей похвалила ее за прекрасный уход за коровами. Джини с присущей ей душевной простотой была очень рада увидеть вновь своих питомиц, а любимица нашей героини Гованс и другие животные, услышав ее знакомое «ну-ну, моя милая, ну-ну, моя хорошая», повернули к ней в знак приветствия свои широкие невозмутимые морды и, когда Джини погладила их, выказали ей свое удовольствие разными уловками, знакомыми лишь тем, кто изучал привычки этих молочных кормилиц.

— Даже скотина рада тебя видеть, — сказала Мэй. — Оно и понятно, потому что, кроме добра, от тебя никто ничего не видывал. А мне, знать, придется теперь величать тебя миссис, потому что ты побывала в самом Лондоне и видела герцога, и короля, и прочих всяких важных господ. А вот какое имя после миссис надо сказать — я уж и ума не приложу, — прибавила хитро старушка, — а только знаю, что Динс ты недолго еще пробудешь.

— Зови меня просто Джини, Мэй, и тогда ты никогда не ошибешься.

В коровнике, который они осматривали, была одна корова, на которую Джини глядела до тех пор, пока слезы не хлынули у нее из глаз. Мэй, с сочувствием следившая за Джини, сказала вполголоса:

— Хозяин тоже эту скотину от прочих отличает и добрее к ней, чем к другим, а особливо когда рассердится на кого. Что уж тут говорить! Родительское сердце — вещь совсем особая! Досталось же ему из-за этой бедной девчонки. По-моему, он за нее и молится-то больше, чем за тебя. Оно и понятно, чего ему просить у Бога для тебя, кроме его благословения? Да ты его и без молитв стоишь. А вот как мы сюда еще только перебрались, я спала вон в том зале и знаю, что он и вовсе ночью не ложился, а все ходил да ходил кругом да повторял так жалостливо: «Эффи! Эффи! Бедное, заблудшее, ослепленное создание!» И опять: «Эффи! Эффи!» Коли бы эта отбившаяся овечка вернулась снова в лоно Господне, я бы и диву не далась: ведь уж как он за нее молился! Ох, ежели бы и впрямь эта блудная дочь вернулась к нам, хозяин не пожалел бы по такому случаю заколоть самого жирного тельца; правда, телок нашей Броки на убой будет гож только через три недели.