Эдинбургская темница - Скотт Вальтер - Страница 109

Все это скоро уточнило письмо, подписанное буквами Э.Д., но без указания даты и места отправки, которое Батлер получил по почте. Оно было написано с помарками и большим количеством ошибок: по-видимому, орфографические и стилистические слабости Эффи были еще более усугублены морской болезнью. Однако это письмо, как и все, что говорила или делала эта несчастная девушка, вызывало не только осуждение, но и сочувствие. Она писала, что не может смириться с тем, чтобы отец и сестра отправились из-за нее в изгнание и делили бы с ней ее позор; что ноша ее очень тяжела, но что она сама во всем виновата и поэтому должна нести свой крест одна; что в будущем они не могут быть для нее поддержкой, а она для них, ибо каждый взгляд и каждое слово отца напоминали ей о ее проступке и сводили ее попросту с ума; что она почти лишилась рассудка за те три дня, что провела в Сент-Леонарде: отец, конечно, желал ей только хорошего, как и все остальные, но он не представляет себе, сколько мучений она претерпела из-за этого беспрестанного напоминания о ее грехе. Если бы Джини была дома, может быть, все было бы лучше, потому что Джини похожа на небесных ангелов, которые станут скорее проливать слезы за грешников, чем упрекать их. Но она больше никогда не увидит Джини, и от этого у нее на сердце тяжелее, чем когда бы то ни было. День и ночь она будет молить на коленях за Джини: как за то, что она для нее сделала, так и за то, что она отказалась сделать; и как бы ей, Эффи, было теперь тяжело, если бы она знала, что такое правдивое существо, как Джини, поступилось правдой ради ее, Эффи, спасения! Она хочет, чтобы отец отдал Джини все ее вещи и вещи ее, Эффи, матери; она написала документ, в котором отказывалась от своих прав, и этот документ в руках мистера Новита; земные блага занимают ее теперь очень мало и вряд ли ей потребуются; она надеется, что это письмо поможет Джини уладить все дело; сразу после этой фразы следовали наилучшие пожелания Батлеру в благодарность за его доброту к ней. Ее, наверно, ждет горькая участь, но так как она сама во всем виновата, то не хочет, чтобы ее жалели. Но друзьям, которые будут о ней беспокоиться, она может сообщить, что не пошла по дурной дороге, ибо тот, кто причинил ей столько зла, хочет сделать все, что в его силах, чтобы искупить его, и поэтому она будет находиться в лучших условиях, чем того заслуживает. Она хочет, чтобы семья ее удовольствовалась этими сообщениями и не пыталась бы искать ее.

Дэвида Динса и Батлера это письмо совсем не утешило, ибо чего можно было ожидать от брака этой несчастной девушки с таким отъявленным негодяем, каким был Робертсон (они не сомневались, что намек в последней фразе письма относился именно к нему), кроме того, что она станет соучастницей и жертвой его дальнейших преступлений? Джини, знавшая характер и настоящее звание Джорджа Стонтона, смотрела на судьбу своей сестры совсем не так мрачно. Быстрота, с которой он возобновил свои прежние отношения с Эффи, казалась ей хорошим признаком, и она не сомневалась, что он женится на ней. Благодаря этому и принимая во внимание ожидающее его богатство и большие связи, казалось просто невероятным, что он вернется к своим преступным привычкам, тем более что в сложившихся обстоятельствах самая его жизнь зависела от соблюдения тайны: достичь же этого можно было лишь коренным изменением образа жизни и уходом от тех, кто в наследнике Уиллингэма мог бы узнать отважного, преступного и осужденного Робертсона.

Она полагала, что скорее всего они уедут на несколько лет за границу и вернутся в Англию лишь тогда, когда дело Портеуса будет предано забвению. И поэтому Джини видела положение своей сестры в гораздо более радужном свете, чем Батлер и отец, но она не имела права поделиться с ними своей уверенностью в том, что Эффи будет избавлена от тягот нищеты и ее не увлекут на путь порока. Подобное разъяснение неминуемо открыло бы, что Джордж Стонтон и Джордж Робертсон — одно и то же лицо, — обстоятельство, которое ради душевного спокойствия Эффи необходимо было скрыть. В конце концов было страшно даже вспомнить о том, что Эффи связала свою судьбу с человеком, осужденным за уголовное преступление и подлежавшим суду за убийство, каково бы ни было его положение в обществе и степень раскаяния. Кроме того, Джини с грустью сознавала, что, поскольку она сама посвящена в эту ужасную тайну, Джордж Стонтон из чувства стыда и опасения за свою судьбу никогда не разрешит ей увидеться с бедной Эффи. Перечитав несколько раз прощальное письмо сестры, она облегчила свое горе в потоке слез, которые Батлер тщетно пытался унять всеми доступными ему средствами утешения. В конце концов ей пришлось все-таки осушить слезы и поднять глаза, так как Дэвид, считавший, что у влюбленных было уже достаточно времени, чтобы наговориться, приближался к ним из дома в сопровождении капитана Нокдандера, или, как его звали друзья ради краткости, Дункана Нока, ибо юношеские подвиги капитана вполне оправдывали такое прозвище.

Этот Дункан Нокдандер был особой первостепенной важности на острове Рознит, а также в близлежащих континентальных приходах, таких, как Ноктарлити, Килмен и другие. Даже больше: слава его простиралась до самого Ковала, где она, правда, несколько затмевалась по некоторым обстоятельствам, Замок Ноктарлити, или, вернее, то, что от него осталось, и теперь еще виден на утесе, нависшем над озером Холи-лох. Дункан уверял, что когда-то это был королевский замок, но если допустить, что это правда, то замок, очевидно, был одним из самых маленьких, ибо внутреннее его пространство занимало всего шестнадцать футов и до смешного не соответствовало толщине стен, достигавшей по крайней мере десяти футов. Как бы то ни было, благодаря ему чин капитана, равноценный в этих краях по значению вождю клана, был уже с давних пор закреплен за предками Дункана, находившимися на службе у Аргайлов и пользовавшихся при них правом наследственной юрисдикции. Право это, несмотря на ограниченность сферы его применения, придавало им большой вес в собственных глазах, и рвение, с которым они его осуществляли, было настолько пылким, что часто выходило за пределы дозволенного законом.

Теперешний представитель этого древнего рода был небольшим плотным человеком лет пятидесяти, который находил удовольствие в том, что следовал одновременно модам горной и равнинной Шотландии: на голове его был черный парик с косичкой, над которым возвышалась огромная треуголка, обильно расшитая золотым позументом, а остальной костюм состоял из пледа и юбки шотландских горцев. Округ, подведомственный Дункану, принадлежал частично к горной, а частично к равнинной Шотландии, и в знак того, что он не оказывает предпочтения ни троянцам, ни ахейцам, Дункан следовал национальным обычаям обоих районов. Благодаря этому странному сочетанию он имел самый нелепый и смехотворный вид, ибо создавалось впечатление, что его голова и туловище принадлежат двум разным людям; или, как сказал один из свидетелей казни мятежников в 1715 году, можно было подумать, что якобитский волшебник, воскресив страдальцев, приставил в своей поспешности голову англичанина к туловищу шотландца. Чтобы завершить портрет, следует еще отметить, что манеры доблестного Дункана были порывисты, резки и самоуверенны, а медно-красный вздернутый нос свидетельствовал о склонности его обладателя к юсквебо и вспышкам гнева.

Приблизившись к Джини и Батлеру, это сановное лицо обратилось к ним со следующими словами, произнесенными с самым самоуверенным видом:

— Позволю себе приветствовать вашу дочь, ибо полагаю, что сия девица именно ею и является. По долгу моей слушбы, я целую кашдую хорошенькую девушку, что прибывает в Рознит.

Произнеся эту галантную речь, он вынул изо рта кусок жевательного табака, с явным удовольствием чмокнул Джини в щеку и поздравил ее с прибытием во владения Аргайла. Потом он обратился к Батлеру:

— А вы завтра утром отправляйтесь пошивее к здешним священникам, они хотят поскорее уладить ваше дельце, да и выпить по такому случаю: у нас тут никакие дела всухую не делаются.