Ходок IV (СИ) - Тув Александр Львович - Страница 91

– Одну секунду пир! – снова улыбнулась официантка и что самое удивительное – улыбка была искренней! Ну-у... для особо недоверчивых (к которым, кстати, относился и Шэф) скажем так: улыбка была с трудно различимой фальшью. Улыбнувшись, официантка быстро двинулась в направлении стойки, откуда на них, время от времени поглядывал, бросая косые взгляды, высокий брюнет в ослепительно белой рубахе.

«Интересно, – подумал главком, – а что “переводчик” имел в виду под секундой? Какое слово она назвала? Насколько я помню, здешние сутки составляют около двадцати шести земных часов. Местные делят их на четыре тетра, а каждый тетр на четыре эстетра… – Шэф призадумался. – Итого… если я не ошибаюсь, а я вроде не ошибаюсь… – в эстетре примерно девяносто семь минут… А как они их делят дальше? – а черт его знает… Надо будет при случае разузнать…»

Между тем официантка о чем-то быстро переговорила с брюнетом за стойкой. Он на секунду скрылся в комнате, находящейся за баром, а вышел оттуда уже не один, а с молодым парнем, который и занял его место за прилавком. Сам же белорубашечник неторопливо направился к столику с сидящим за ним верховным главнокомандующим.

– Гастон Атинье, – представился брюнет и выжидательно уставился на Шэфа.

 … откуда здесь французы?.. а ведь и правда похож…

– Свидетель… просто Свидетель, – отрекомендовался главком и не давая собеседнику, удивленно поднявшему бровь, перехватить инициативу в разговоре, продолжил: – У меня к вам вот какое дело… мне нужно встретиться с некромантом. Срочно.

В первое мгновение трактирщик не поверил своим ушам – он решил, что ослышался, но когда понял, что органы слуха его не обманывают и что он услышал то, что услышал, лицо его, до этого безмятежное, исказила гневная гримаса. Он медленно поднялся и не сказал, а скорее прошипел:

– А ну пошел отсюда вон, выродок!

И трактирщика можно было понять. Если свести предложение главкома к современным российским реалиям, то это выглядело так, будто к владельцу какого-нибудь ночного клуба подвалил незнакомец, при этом тщательно скрывающий свое лицо, и попросил продать ему кило героина. И если даже у этого клубовладельца рыльце было в пушку и в заначке у него имелось пятьдесят килограммов чистейшего порошка, то не то что мысль о продаже не пришла бы ему в голову – намек на эту мысль, да что там намек – тень намека… – уж больно ситуация смахивала на провокацию со стороны госнаркоконтроля. Первое, что пришло бы в голову владельца клуба (и порошка), что или чел новую звездочку выхаживает у начальства, или взятку крупную хочет получить за отказ от возбуждения дела.

Негромкий гул, стоящий в зале, немедленно смолк и в нем установилась тяжелая, гнетущая тишина. Вспыхнувшие мелиферы однозначно свидетельствовали, что на главкома нацелено четыре арбалета, и это не считая ножей и кинжалов, готовых в любую секунду вынырнуть на свет из мест, скажем так – скрытого ношения. Не меняя позы и не поднимая головы, надежно укрытой капюшоном, Шэф бесцветным, глуховатым голосом произнес:

– Выслушай до конца, а потом уже будешь решать, выгнать меня, или здесь порезать на кусочки. Ты ничем не рискуешь, – командор едва заметно качнул капюшоном в сторону зала, где сидели сподвижники трактирщика, – без твоего разрешения я отсюда не уйду.

 Верховный главнокомандующий, разумеется, лукавил – он ушел бы из трактира без разрешения Гастона, даже в том случае, если бы обеденный зал был забит под завязку, а главком был бы без шкиры, но так как трактирщик знать всего этого не мог, то слова Странника он принял за чистую монету (как это сделал бы любой другой на его месте), поэтому успокоился и чуть погодя все же отошел от пережитого шока, вызванного, мягко говоря – неординарным предложением Шэфа. Немного поколебавшись, бармен снова уселся за стол и настороженно уставился на командора.

Не теряя времени, мудрый руководитель вытащил на свет титульный лист колдовской книги, напечатанной «тельником» и положил на стол перед белорубашечником.

– Что это? – с подозрением спросил Гастон, даже не пытаясь взять лист в руки – было в вязи символов и иероглифов, покрывавших его, что-то неприятное, тревожное что-то… – будто вышел к ровной площадке, где-нибудь в южных горах, а заходить на нее не хочется – ноги не идут, и только потом знающие люди расскажут, что кобры любят устраивать гнезда в таких местах…

– Это не важно. – Шэф сделал паузу, ожидая возражений, но их не последовало и он продолжил: – Важно другое. У любого некроманта… – он снова сделал паузу, подчеркивая значимость своих слов, но трактирщик, заворожено уставившийся на магическую бумагу, и не думал его перебивать. – У любого некроманта, – повторил главком, – увидевшего эту бумагу, возникнет страстное, ничем не оборимое желание познакомиться с ее владельцем. А если он узнает, что кто-то мог устроить эту встречу, но не устроил… а он обязательно узнает, – вновь последовал едва заметный кивок капюшона в сторону зала, – то он будет весьма огорчен… и затаит на этого человека обиду… сильную обиду. – Намек был прозрачен, как кристалл горного хрусталя и никакого альтернативного выхода Гастону не оставлял:

– Жди здесь, – неприязненно буркнул он, вставая и забирая опасную бумагу, – но учти… – Сделав паузу, трактирщик замолчал и досказывать угрозу до конца не стал, потому что был человеком опытным и как опытный человек явственно ощутил, что Свидетель его уже не слушает и поэтому пугать его – только время терять, ну а Шэфу, в свою очередь, оставалось только одно – ждать.

Следует отметить, что когда чего-то ждешь, время течет по разному, в зависимости от того, чего ты ждешь: если прихода любимой девушки, то оно тянется, как разбитые дровни по заброшенной лесной дороге, и два часа тебе кажутся сутками, а вот если ты ждешь плановой госпитализации, чтобы лечь под нож хирурга, то время летит, как болид «Формулы-1», и месяц пролетает, как неделя.

Но в любом случае, ожидание является томительным, независимо от того летит время, или же ползет. Очень правильный термин – «томительное ожидание». Он полностью отражает суть этого процесса. И во время этого, томительного ожидания, твой мозг вместо того, чтобы заниматься какой-либо полезной деятельностью типа: разрабатывать Единственно Верный План Спасения РОССИИ от жидов, коммунистов, олигархов, едросов, пидорасов и др. (нужное подчеркнуть), или обдумывать стратегию подката к той стройной шатеночке с параллельного курса, или оптимизировать запрос к базе данных, выполняющийся семнадцать часов, занят тем, что бесконечно пережевывает одну и ту же жвачку, состоящую из прокручивания повторяющихся сюжетов, причем пользы от этих прокруток нет ни уму, ни сердцу. Твое тело напряжено, тебя бросает то в жар, то в холод – короче говоря, неправильное ожидание изматывает гораздо сильнее, чем предстоящая схватка, как обычная, так и любовная, ну-у… или что там тебе еще предстоит. И наоборот, правильное ожидание – это настоящее искусство.

Так вот – Шэф ждать умел. Он был чемпионом мира по этому делу… или, по крайней мере, входил в тройку призеров. Он уселся поудобнее, расслабил мышцы и сделал то, что в некоторых эзотерических практиках называется «Остановка Мира» – прекратил внутренний диалог. Он оставил бодрствовать только что-то вроде сторожевых щупалец, чтобы обезопасить себя от неприятных сюрпризов, а сам исчез из этого пространственно-временного континуума.

Гастон вернулся спустя, примерно, час. Он выглянул из комнаты за баром, оглядел обеденный зал, Шэфа, дремлющего за обеденным столиком, вздохнул – чем-то вся эта история ему не нравилась, хотя ясно объяснить причину он не смог бы даже самому себе, резко выдохнул, чтобы придать себе уверенности, которой не ощущал и направился к Свидетелю.

– Следуй за мной! – приказал он излишне резко и внутренне поморщился. Трактирщик был тертым калачом, самообманом не занимался и отдавал себе отчет, что эта резкость вызвана как раз неуверенностью в себе, которую он давно уже не ощущал – даже забыл, когда чувствовал в последний раз. Гастон поначалу хотел пригрозить этому мутному Свидетелю, ожидающими его карами, если… но вовремя остановился, понимая, что эти угрозы опять будут данью внутренней неуверенности.