Краткая История Тьмы - Веркин Эдуард - Страница 59

Электрошокер, подумал Зимин. Конечно, он прихватил его, а может, еще чего прихватил.

— Это точно то место? — спросил Зимин.

— Точно. Я не мог ошибиться… Возможно, надо подождать…

— Долго? — осторожно спросил Зимин.

— Ночь, — негромко ответил Кокосов. — Лучше ночь тут провести, чем на узкоколейке.

— Ладно. На первом этаже есть отличная комната, кажется, там раньше хранили лопаты. Лопатная.

Кокосов был не против лопатной.

Зимин велел ему искать дрова, а сам отправился в овраг, к ручью, за водой.

Но воды он не нашел. В овраге ее не было, ручей пересох. Кроме того, Зимин обнаружил несколько мертвых родников, они были затянуты песком, отчего казалось, что они этим песком и текли. Так что пришлось Зимину и Кокосову жевать лапшу сухой, и хлопья тоже жевать сухими, Зимин даже лук пожевал. Как ни странно, это было не очень омерзительно.

После шести стемнело, Зимин развел костер, они уселись вдоль стен и некоторое время молчали. Зимин устал и думал мало, был зол. Кроме того, хотелось пить, хлопья пюре застряли в зубах, и Зимин никак не мог от них избавиться, и это раздражало. Он сидел, стараясь выковырнуть их языком, потом он старался выковырнуть их охотничьей спичкой, потом леской, потом он отгрыз ноготь большого пальца левой руки и попробовал им. Но хлопья были упорны, Зимин погрузился в их выковыривание, а потом вспомнил, что это не хорошо, это обсцессионно–компульсивный синдром, от которого он едва избавился в детстве.

Кокосов улыбнулся.

— Малиновое варенье, — сказал он.

— Что?

— Я тоже ненавижу малиновое варенье. И крыжовнико–вое. Все в зубах застревает.

Зимин промолчал.

— Извини, — вдруг сказал Кокосов. — Так не должно было случиться. Я был уверен, что… Сам не знаю… Наверное, надо подождать…

— Надоело, — перебил Зимин.

— Что? — не понял Кокосов.

— Всё. Живешь, как перед зеркалом. Точнее, между двумя зеркалами, куда ни взглянешь, везде отражения. Иногда даже непонятно…

— А что, если это мы и на самом деле отражение? — спросил Кокосов.

— В каком смысле? — не понял Зимин.

— Ну, в таком. Мы вот сидим и думаем, что мы — это первичная реальность. А все остальное — плод нашей фантазии, лучшие миры, которые мы придумали в печали. А если дело наоборот обстоит?

Зимину не хотелось сейчас погружаться в философию, ногу он сегодня уже натер.

— Восемь лет я придумывал сказки, — начал объяснять Зимин. — То есть, конечно же, не все восемь лет, четыре года я учился писать. Каждый день по шесть часов. Меня от этого уже тошнит. А потом приходит некий человек и начинает всерьез рассуждать…

— Что то вроде страшного сна! — воскликнул Кокосов. — Не обязательно кошмара, нет, просто унылый беспробудный сон, в котором нет ни радости, ни счастья. Ну, вот сам посуди — разве может тень цветка быть ярче самого цветка? Есть мир — яркий, светлый, яростный, мир, в котором живут надежда, мир, в котором ветер. А есть наш. Похожий на болото, беспросветный. В нем нет счастья ни для кого, ни для богатого, ни для бедного. Понимаешь, тут нет счастья — тут только оттенки несчастья. Сто оттенков серого. А счастье — оно там. Пусть сегодня мы ничего не нашли, но оно там…

Указал Кокосов за окно, в темноту.

— Ага, — кивнул Зимин. — Тридцать три раза. Нет там никакого счастья.

— Есть.

— Нет. Это ты, дурачок, так думаешь, а я знаю. Потому что счастье — не там, оно здесь.

Зимин постучал пальцем по лбу.

— Счастье не может быть в человеке, оно может быть лишь вовне. Человек не может быть счастлив сам с собой.

— Да ты у нас Цицерон, — устало поежился Зимин. — Красиво излагаешь. Проводник, чаю!

— Человек не может быть счастлив сам с собой, — повторил Кокосов. — Человек ищет. В том числе и смысл. Человек должен услышать. А ты перестал слышать…

— Ты сам себе противоречишь, Спиноза, — возразил Зимин. — Ты уверяешь меня, что мы — отражение иного, лучшего мира. Но если мы — отражение, то чего ты тогда так переживаешь? Какая разница, что я сочинил или не сочинил? Пусть я десять раз бы написал, что Перец погиб — ничего с ним бы не случилось. Ничего.

— Я думал об этом, — покачал головой Кокосов. — Не все так просто. Видимо, случилось что то такое, отчего тени обрели власть над хозяевами…

Зимин зевнул. Ему на самом деле стало скучно. И противно еще. Стыдно немного — ему представлялось, что Кокосов и его бред будут жизнеспособнее. Ярче. А так…

— Так вот, тени обрели власть над хозяевами, — сказал Кокосов. — Поэтому ты и можешь влиять на…

— Нет, — перебил Зимин. — Я могу влиять потому, что тень — это он. Перец. Это они наши тени. Они здесь!

Теперь он постучал себя по голове ладонью. И сильнее, чтобы звук получился звонче.

Кокосов несогласно помотал головой.

— А вообще… — Зимин задумался.

Он закрыл глаза, почувствовал злое раздражение. На всех,

На Кокосова. И не за то, что Кокосов втянул его в это бредовое мероприятие, а за то, что он, Кокосов, вот такой. Жалкий, но при этом настырный и прилипчивый.

На себя, за то, что позволил втянуть себя в это бредовое путешествие. За то, что он в сырой осенний вечер сидит на развалинах психушки, за то, что он вымок, замерз, за то, что он похож на дурака. Даже на Лару он почувствовал злость. Потому что она его не поддержала. Не сказала, что все это бред, морок, воспаление сознания. За то, что не схватила его за шкирку и не утащила в Калининград, к песку и к морю.

На человечество. Которое не может устроить себе нормальную жизнь, а вместо этого тридцатый век подряд придумывает себе вымышленные убежища. Тихие долины, рожденные тоской и неудовлетворенностью в жизни. И чертит к этим долинам карты, и само в этих придуманных картах пропадает. Жизнь трудна, но вот–вот прилетит звездолет.

Ага, прилетит, сейчас. За тобой, засранец бестолковый. А ты вообще этого звездолета достоин?

Зимин поглядел на Кокосова и сказал:

— А вообще, друг мой Кокосов, сам напиши.

— Что? — встрепенулся Кокосов.

— Сам, говорю, напиши. Пятую книгу. А я не буду. Не хочу. Хозяин — это я. А все они — мои выдумки. И что хочу, то с ними и делаю.

— Но ты же обещал…

Зимин рассмеялся, постарался сделать это как можно обиднее. Он поднялся со стула, отряхнул колени.

— Я передумал, — сказал Зимин. — Передумал. Ничего я не собираюсь тебе сочинять. Перец сдох — и точка. Засим, с пламенным приветом, прошу откланяться. Пока.

Зимин пнул костер, выбил из него искры, они поднялись к потолку и почему то зависли, не погасли, а продолжали светиться, точно сверху на них глядели десятки маленьких красных глаз. Зимин дунул в них, и они погасли.

— Так то вот, — сказал Зимин и направился прочь.

Он с трудом представлял, как он будет выбираться из Апраксина Бора, но ничуть не сомневался в том, что это у него получится.

— Погоди! — крикнул Кокосов. — Погоди, так нельзя! Зачем мы тогда сюда пришли?

Он обежал вокруг Зимина и встал у того на пути.

— Зачем?!

— Действительно! Зачем мы пришли в разрушенную псих–лечебницу ночью? Немного отдохнуть на лоне психопатической природы, только и всего. Прекрасное начало для фильмов ужасов. Но дольше оставаться тут я не намерен. Ни минуты. А намерен я отсюда свалить. Сколько тут до ближайшего города? Пятнадцать километров? Ничего, к утру как раз успею.

Зимин толкнул Кокосова плечом, лихо перепрыгнул через подоконник.

— Аста сиемпре, команданте!

И Зимин двинулся поперек двора к выходу. Он слышал, как пытается перелезть через подоконник Кокосов и как это у него не получается.

— Погоди! Пожалуйста! Виктор!

Зимин ускорил шаг. Он подумал, что Кокосову совсем не понравится остаться одному в заброшенной психлечебнице, что он испугается и…

— Постой! — Кокосов вывалился из окна, упал на древнюю брусчатку и ойкнул.

Он попытался подняться на ноги и тут же ойкнул еще громче и свалился.

Зимин уходил. Он приближался к воротам. Он не собирался оглядываться.