Руны судьбы - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 97

Потом…

Потом всё пошло не так. Спадающие маски, грохот выстрела, ночь, сумасшедший бег. Опять гром выстрела. И думать уже некогда. Одна лишь мысль: не может быть, он жив, он жив…

Он… жив?

Мальчишка виснет на плече. Нет сил тащить. Он лёгкий, но у женщины так мало сил… Бормочет: «Я запрячу нас, я знаю, как, он говорил мне, говорил… Второе дерево… Ты только не думай, ни о чём не думай… И не смотри…» «Не смей! — выдыхает она на бегу. — Не смей, не надо, слышишь?!»

Поздно. Серый купол накрывает их обоих. Она смотрит в снег. В голове пустота.

Три или четыре раза погоня проходит в двух шагах, не замечая их. Ночь режет лунный свет и сталь клинков. Потом Фриц обмякает на руках. Ещё десяток шагов, и оба валятся на снег на небольшой поляне. Конец.

И вдруг…

«Кукушка!»

Ялка поднимает голову.

…Искристый рог, сиянье звёзд в синеющих глазах, изгиб лебединой шеи, какой не снился и арабским скакунам…

— Высокий… Ты…

«Я, Кукушка».

— Зачем ты здесь? уходи! Им нужны только мы. Они тебя убьют!

«Тебе нельзя останавливаться».

— Я не могу идти. «Садись на меня».

— Фриц… — она оглядывается. — Я не брошу его.

«Глупая! Ты всё погубишь! Я не унесу двоих, я и так позволил себе слишком много! Мальчишка всё равно ушёл в надрав. Садись! Есть ещё время!»

— Ему можно помочь? Жуга уже один раз вытащил его. Ты это можешь? Пауза. Молчание. Голоса всё ближе.

— Ответь, высокий> Ты можешь ему помочь? «Да. Я могу».

— Тогда обещай мне! Если я хоть что-то значу для тебя, обещай мне, что поможешь ему! Обещаешь?

«Хорошо. Я обещаю».

Этот миг запомнился очень отчётливо. Единорог подогнул передние ноги, опустился на колени. Ялка, ухнув, подняла безжизненное тело мальчика и перекинула его через конский хребет. Руки и ноги Фрица беспомощно свесились с боков.

— Он не упадёт?

«Нет».

На мгновение ей захотелось, чтобы высокий не уходил. Но она знала, что это не поможет. Люди, которые преследовали их, свято верили в железный маховик испанской власти, королевского и папского престолов. Даже если она предстанет перед ними девственницей на единороге, они этого не поймут. Не примут. Истолкуют ложно. Не поверят.

Да и всё равно — уже поздно.

Один прощальный, долгий взгляд; потом единорог присел, встопорщил за спиной два призрачных крыла и прянул в небо, — только ветер в волосах.

Скачи, высокий.

Ох, скачи!..

Потом были солдаты, боль врезающихся в запястья верёвок, тычки, увещевания монаха… Дом — в дым. Истоптанный кровавый снег, зарево пожара,, три дня долгого пути, для Ялки слившиеся в долгий неразборчивый кошмар без всяческой надежды пробудиться.

…Заскрежетал засов. Дверь комнаты хлопнула, и на пороге появился Михелькин. В руках его был поднос со свежей снедью — ветчина, сыр, лук, тушёные грибы. Он задержался на пороге, смущённый, с удивлением посмотрел на нетронутый обед, потом на поднос в своих руках. Девушка даже не взглянула в его сторону, продолжала смотреть за окно.

— Ялка… — осторожно позвал он.

— Не называй меня так, — мёртво сказала она. — И вообще — уходи.

— Но так нельзя… ты же так ничего и не поела.

— Я не индюшка, чтоб меня откармливать перед костром.

— Не говори так! Они хотят тебе добра.

— У-хо-ди, — раздельно произнесла она и, наконец, повернула голову к нему. — уходи, Михелькин. Я не хочу ни о чём с тобой разговаривать. Меня от тебя тошнит.

Парень растерялся. Поставил свой поднос на стол и шагнул вперёд. Протянул руку.

— Ялка…

Девушка перегнулась пополам, и её фонтаном вырвало на пол.

У самых скал, у мокрого, чернеющего на снегу пятна пожарища Золтан осадил своего коня. Соскочил на землю, забросил поводья на луку седла. Огляделся.

— Так, — с горечью в голосе сказал он, — я всё-таки опоздал.

От дома остались только стены, сложенные из плитняка, да и те наполовину обвалились. Балки, двери, лежаки, полы и потолки — всё дерево сожрал огонь, не пощадив ни банного пристроя, ни навеса, ни сарая, ни проточных желобов. Снег был ужасающе истоптан, а в нескольких местах обильно залит кровью. Золтан осмотрел обугленную чёрную коробку дома снаружи и изнутри, но не нашёл ничего, что пролило бы свет на судьбу травника и двух его учеников.

Точней — ученика и ученицы.

Пока он ехал, распогодилось, и дождь как будто поутих, и сейчас Золтан решил расположиться на привал. Коню необходим был отдых, Хагг распряг его и некоторое время водил в поводу. Корыто уцелело. Он разбил кинжалом корку льда на каменной чаше, зачерпнул в ладони ледяной воды, напился, а остатки выплеснул в лицо. Прищурился на солнце.

Судя по всему, пожар случился здесь дня три тому назад, или четыре. Если кто-то и остался жив, то всё равно сейчас его было уже не догнать. Надо было искать какими-то другими методами. Золтан ещё раз огляделся внимательно вокруг, обошёл по кругу маленькую долину и со второго раза вдруг заметил какие-то знаки на большом, отдельно стоящем камне. Приблизился. Надпись была совсем недавней — четыре неровные руны, нацарапанные чем-то острым. Выглядело это так:

Первую из них Золтан опознал сразу: деревянные столбики с руной Hagla для защиты полей от града и по сию пору очень часто ставили в северной Фризии. Второй шла Ansuz (Золтану вдруг сразу вспомнилось давнишнее гадание и слова Жуги: «Четвёртая руна. Бог. А может, дикий гон…»). Последние два знака были Золтану незнакомы, но не требовалось семи пядей во лбу, чтобы после этого понять смысл этой надписи: «ХАГГ». Он постоял, кусая губы, потом направился туда, где сбросил на землю вьюки, вытащил из них походный маленький топорик, вернулся к камню и принялся копать. Снег скоро кончился, пошла земля, неплотно утрамбованная, комковатая. По всему было видно, что здесь недавно копали. Ещё несколько осторожных ударов, и в руках у Золтана оказался увесистый свёрток, крест-накрест перевязанный кожаным шнурком. Хагг разрезал его. Внутри оказались: большая плетёная коробка, уже знакомая Золтану тетрадь и несколько листов сухого жёлтого пергамента, свёрнутых в трубку. Золтан развернул свиток и вздрогнул.

«Мои поздравления, Золтан»,

— гласила самая первая строчка.

— Сукин сын… — Пробормотал он. — Он что, и в самом деле всё провидит наперёд?

Он отложил тетрадь и коробку, близоруко сощурился и стал вчитываться в исписанные мелким, торопливым и неаккуратным почерком листы со множеством зачёркиваний и исправлений.

«Мои поздравления, Золтан. Я всегда знал, что ты не дурак, но всё равно приятно ещё раз в этом убедиться. Хорошо, что ты догадался рыть под камнем.

Но к делу. Ты знаешь много, но не всё. Я не говорил тебе, так было нужно, но сейчас мне некому больше довериться. Происходит что-то очень нехорошее. Тебе известно, что ко мне пришли мальчишка и девчонка? Так вот. Может статься, что я не смогу больше их опекать и учить. Видишь ли, если ты читаешь эти строки, то меня, скорее всего, уже нет в живых. Или же случилось так, что мне пришлось спешно оставить дом, и неизвестно, как и когда мы снова с тобой встретимся. В любом случае мне есть, что тебе сказать.