Руны судьбы - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 78

— Но если т-травник провинился т-только в этом, то что мешает ему прийти к истинной вере? Ведь сказано же в Библии: «D-diligite inimicos vestros»[64]…

— Сын мой, — монах с сожалением покачал головой, — вся наша деятельность посвящена этой любви! Все кары есть не зло, а спасительное лекарство, елей на душевные язвы: мы не мстим, а спасаем, отвоёвываем у дьявола заблудшие души. Но зачастую для таких людей in inferno nulla est rodemptio, ибо abyssus abyssum vocat[65] — дьявол заставляет людей упорствовать в их заблуждении, а сам при этом остаётся невредим.

В жизни Зло присутствует неотступно, но верю я и что Зло любит действовать через посредников. Оно наущает своих жертв вредительствовать так, чтобы подозрение пало на праведных, и ликует, видя, как сжигают праведника вместо его суккуба. Сегодня уже никто не верит в дьявола с рогами и с хвостом, а стало быть не верят и в воздаяние после смерти. А верят тем, кто обладает эфемерным призраком ложного откровения, обладает им здесь и сейчас, и тем присваивает себе власть проклинать и благословлять. Подобное есть подрывание основ. И кто же в таком разе подтачивает основы? Еретики, самозванные знахари и ведуны и бродяги, ибо homo errans fera errante pejor[66].

Наш же с тобою подопечный таким образом, как ты можешь сам заметить, сочетает в себе все три подобных категории людей, plusque[67] способность впрямую управлять другими людьми.

Последнюю мы с тобой недавно испытали на себе. Это особенно противно, ибо мир — не Kasperletheater[68], а люди — не ниточные куклы, чтобы кому-либо позволительно было так с ними обращаться… Почему ты вздрагиваешь?

— Н-не знаю, — признался Томас. — Просто этот т-травник…

— Ну, договаривай.

— К-когда он рядом, я его боюсь.

— Ну, здесь отчаиваться ни к чему, — сказал монах. — Подобный страх преодолим. Поговорим об этом позже, а сейчас подлей-ка мне воды… Эй, да хватит, хватит, глупый тевтон! Ты что, сварить меня задумал?!

Проснулся Фриц от странных звуков, доносившихся откуда-то из-за стола. Он осторожно отвернул край одеяла, приоткрыл глаза и с некоторым изумлением уставился на возникшую перед ним картину.

Было утро. В окошко лился солнечный, искристый с прозеленью свет того оттенка, какой бывает у воды, разбавленной травяным сиропом. Потрескивал огонь в камине, в хибаре горняков было очень тепло. Пахло в доме сладко и вкусно — горячим маслом, разогретой сковородкой, жжёным сахаром и чадом от слегка подгоревшего теста. На столе в широкой глиняной тарелке высокой стопкой громоздились блинчики.

А на скамейке за столом сидел какой-то маленький и толстый человечек и доедал мёд из горшочка. Ел он прямо так, безо всего и даже без блинов, руками, сладко чмокал, облизывал пальцы, жмурился блаженно. Физиономия его лоснилась. Горшочек был красивый и немаленький, муравленый свинцом и, судя по тому, как глубоко лакомка запускал туда руку, уже почти пустой. Одет был человечек в синие суконные штаны, коротенькую курточку, несоразмерные, большие башмаки и драный кожушок. Рядом с ним на скамье лежали плед в коричневую с синим клетку и шляпа. Шляпа была странная — не ушанка и не треуголка, не фламандская квадратная беретка, а нечто невообразимое из чёсаной бобровой шкуры, высоченное, с прямыми узкими полями и с пером фазана с форсом заткнутым за ленту — знай, мол, наших! Однако выглядел при этом коротышка так, будто путешествовал дней десять, причём в самых зверских условиях — всё на нём помялось и пообтрепалось, пуговицы отлетели, завязки полопались, воротничок вообще отсутствовал как данность, а видимый Фрицу край пледа был обуглен. В одежде незнакомца, в волосах и в шляпе застряла сосновая хвоя.

Заметив, что мальчишка уже проснулся, человечек с сожаленьем прервал своё занятие, поставил горшок на стол, заглянул в него напоследок, потом решительно отодвинул в сторону и вытер краем скатерти липкие руки.

— Привет, малыш! — окликнул он и помахал в воздухе пухлой ладошкой. Голос у его оказался на удивленье хриплым для такого маленького существа.

— Здорово… старик, — отозвался Фриц, невольно съехав на ворчливый тон: ему всегда не нравилось, когда кто-то намекал на его рост или возраст.

Толстяк обиженно надулся, хотя проделать это при его комплекции, казалось, было уже невозможно.

— Ты что, совсем с ума сошёл? — беззлобно поинтересовался он. — Какой я тебе старик? Я — мужчина в полном расцвете сил.

— А ты не называй меня «малыш»! — отпарировал Фридрих. — Ты кто?

— Я — Карел, — представился тот, и тут же добавил, как будто это что-то объясняло: — Карел из гнезда кукушки. А как тебя зовут?

— Фриц… То есть Фридрих.

— Ага, — глубокомысленно заметил коротышка. — Ну что же, продолжаем разговор. Привет, Фриц!

Фриц невольно фыркнул. Происходящее помаленьку начинало его смешить.

— Привет, Карел! — уже с охотой поздоровался мальчишка, сел и потянулся за своей одеждой; которая лежала сложенная на табуретке рядом, выстиранная и чистая. Там же оказался и Вервольф. Фриц сжал его холодную рубчатую рукоять, упрятал нож в рукав и сразу же почувствовал себя увереннее.

— Это мы где? — спросил он, оглядывая дом. — У Лиса?

— У Лиса. Где ж ещё? — непритворно удивился его собеседник. — Ты что, здесь раньше не был?

— Нет. Я и сюда-то не помню, как попал… Это ты напёк блинов?

— Не, — виновато потупился Карел и покосился на горшок, — я не готовлю, я только ем. Готовить мне не позволяют — боятся, что я перебью всю посуду. Это Кукушка, но сейчас она куда-то вышла.

— Кукушка? — Фриц перестал распутывать рукава и заинтересованно выглянул из глубины рубахи. — Кто это? Здесь есть кто-то ещё?

— Ты с нею ещё познакомишься, — пообещал ему Карел.

В отличие от множества подобных обещаний, данных Фрицу разными людьми, это сбылось незамедлительно — дверь дома отворилась и на пороге показалась девушка. Худая, невысокая, в овчинном кожушке. При первом взгляде на неё мальчишке показалось, что он уже встречался с нею раньше, но где и когда, вспомнить он не смог. Была она довольно молода и, насколько в свои годы мог судить об этом Фриц, весьма недурна собой. Она закрыла за собою дверь, с грохотом сбросила на пол вязанку дров и обернулась к Фрицу. Глаза её широко распахнулись.

— Ты зачем вскочил? — воскликнула она. — А ну, ложись обратно!

— Почему? — опешил тот. — Я уже здоров, я могу ходить…

— Ложись, кому сказала! Тебе ещё рано вставать.

Фрица разобрало.

— Чего ты раскомандовалась? — огрызнулся он. — Орёшь, как эта самая… Чего мне теперь, всю жизнь так лежать?

— Будешь упираться, — наставительно сказала та, — придётся и всю жизнь! Чего капризишься, как маленький? Это не я так захотела, это Жуга велел, чтоб ты лежал.

— Жуга?

— Да. Лис.

— Но мне нужно выйти… — растерялся мальчишка. — И эта… мне и вправду уже легче. Сколько мне можно лежать? Я уже все бока отлежал… Это тебя зовут Кукушка?

Девушка заметно покраснела.

— Я Ялка, — ответила она. — А тебя зовут Фриц? — тот кивнул. Она помедлила, потом решительно сбросила с плеч кожушок и протянула ему. — Ладно, — так и быть. Держи и выходи. Только недолго! Ты ещё болеешь, а на улице холодно. Нужник там, за сараем, по тропинке и направо.

Когда Фриц вернулся, в доме разгоралась перепалка.

— Ну что ты за человек такой? — шумела девушка, сердито двигая посуду. — Зачем ты слопал весь мёд, а? Целый горшок!

— Ну что ты орёшь? Что ты орёшь? — ленивым образом отругивался толстый человечек. — Что — мёд? Подумаешь! У меня на крыше пятьдесят горшков с мёдом. Пустяки, дело житейское.