Руны судьбы - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 71

Он снова пригубил глинтвейн, поморщился, поглубже нахлобучил шляпу, запахнулся в плащ и двинулся за ними. Кузен Марсель мгновенно оживился, сел, потянул к себе оставленный стакан и принялся дохлёбывать уже чуть тёплое вино.

Загадки продолжались. Загадки громоздились на загадки. Рутгер никогда не сомневался в том, что он делает. Если находятся заказчики, должны же находиться и исполнители? Для него убийство было работой, а иногда — игрой. Но сейчас он совершенно неожиданно для себя вдруг стал задумываться: а на той ли стороне он играет?

От башни Синей Сойки вниз, к реке вела единственная улица. Когда наёмник шёл в таверну, разминуться с Лисом он никак не мог. А это значило, что произошло одно из двух: либо травник и его друзья ушли намного раньше, либо — спрятались поблизости, в одном из домов.

Так оно и вышло. Все шестеро солдат и два монаха обнаружились на той же улице, у старого обшарпанного дома с запертыми ставнями. Дом был, как дом — массивный, двухэтажный, довоенной постройки. Ни света лучика не пробивалось изнутри. Все пребывали в замешательстве, о чём-то оживлённо говорили по-испански, размахивали руками и то и дело указывали на дверь. Вся эта суета потихоньку стала привлекать внимание горожан. В окнах соседних домов замелькали бледные булки любопытных физиономий, двое-трое припозднившихся прохожих задержались посмотреть, как будут развиваться события, опасаясь, впрочем, подходить к солдатам близко. Рутгер про себя порадовался столь удачному стечению обстоятельств, прислонился к столбу и приготовился ждать.

Монахи между тем не торопились. Караул испанцев разделился пополам, три человека двинулись в таверну, три остались у дверей. Штурмовать дом, похоже, пока никто не собирался. Не прошло и часа, как первые трое вернулись, а вторые ушли. Так повторилось раза три. Рутгер успел основательно замёрзнуть и вместе с остальными счёл за лучшее вернуться к «Синей сойке», справедливо полагая, что когда начнётся заварушка, за сидящими в корчме пошлют.

Так оно и вышло.

Весть принёс стройный, как тополь, светловолосый парень, на поверку оказавшийся фламандцем. Он ворвался в зал корчмы, безумным взглядом оглядел сидящих за столом троих солдат и молодого монаха, и возбуждённо выкрикнул:

— Они внутри!

Глаза его блестели, грудь вздымалась. Видимо, он мчался всю дорогу.

Солдаты переглянулись, смахнули кости со стола и без слов разобрали оружие. Алебардщик с усами, как рога, взглянул на парня и молча подвинул ему свой дымящийся стакан.

— Значит, прав монах-то был, — подытожил он, подцепил напоследок со сковороды ломоть поджаренной печёнки, зажевал и встал из-за стола. — Так значит, там он?

— Там, — парнишка в два глотка опорожнил предложенный стакан и потянулся за сосиской. — Орёт, как иерихонская труба. Должно быть, у него сам дьявол в глотке. А-ах!.. горячая, собака…

— Ну, стало быть, пошли.

Солдаты распахнули дверь корчмы, и все посыпались на улицу. Зевак за ними увязалось человек пятнадцать, даже старикан Марсель рискнул выбраться наружу. По такому случаю хозяева корчму сегодня не решились закрывать. Да и потом, — перечить альгвазилам…

Снег к этому времени уже перестал. Облака разошлись, проглянуло звёздное небо. Луна скрывалась за домами. Снаружи было тихо и темно. У дверей злополучного старого дома притулились двое — старший из монахов и десятник-немец. Оба что-то деловито обсуждали, время от времени пытаясь вызвать тех, кто был внутри, на откровенный разговор. Толпа собравшихся неловко скучилась на южной стороне, не желая приближаться к дому, а Рутгер не хотел выделяться. Пришлось смотреть, как все — отсюда.

Четыре стражника собрались, получив приказ, и быстро удалились.

Вернулись они уже с большим бревном, которое, должно быть, позаимствовали на ближайшей сукновальне. Монах тем временем завёл какой-то спор с сидящими в осаде. В том, что их там было несколько, уже не приходилось сомневаться — даже на таком расстоянии можно было различить по меньшей мере два голоса.

Потом солдаты подхватили принесённое бревно и попытались выбить дверь, сначала просто так, затем — с разбега. Дверь, однако, устояла. Орудовать тараном в узком переулке оказалось трудновато, солдаты топали, пыхтели, матерились, чуть не придавили парочку зевак и до кучи вышибли окно в доме напротив, когда пытались отойти подальше, чтоб как следует разбежаться.

В итоге после этого монах почёл за лучшее возобновить переговоры. Он то грозил, то увещевал, цитировал и тут же толковал библейскую латынь, но всё было тщетно. Сдаться осаждённые не пожелали, и в ход опять пошло бревно. Так продолжалось больше часа. Юный монах молча стоял в стороне и то ли молился, то ли — просто наблюдал. Наконец кузен Mapсель демонстративно плюнул и отковылял назад в кабак, да и остальным собравшимся всё это тоже начало надоедать, как вдруг течение событий резко поменяло ход.

Все так привыкли к грохоту бревна, что как-то пропустили миг, когда дверь ухнула в последний раз, как гулкий барабан, и улетела внутрь. Мгновение царила тишина, потом собравшиеся ахнули и подались вперёд, напрыгивая друг на друга. «Cargate todo!»[51] — закричал монах.

Испанцы мигом бросили ненужное теперь бревно и замахали на людей руками: «Назад! С ума сошли? Назад!» Схватили алебарды. Маленький отрядец ощетинился, как ёж, и лишь один солдат — худой и малорослый парень с жидкой бородёнкой, спокойно и без суеты нацеливал в дверной проём большую аркебузу. Аксельбант фитиля тихо тлел в зажиме серпентина.

Народ загомонил, потом утих, напряжённо ожидая продолжения. Монах отступил на два шага. Остановился.

— Именем Короля, — начал он, — приказываю вам, еретики, выйти и сдаваться! Иначе же…

Что случится, если будет «иначе», он не успел договорить. Из глубины заброшенного дома вдруг донёсся хриплый вой, от которого солдаты вздрогнули и разом подались назад. Затем на пороге показался травник — высокий, угловатый и слегка сутулый малый лет тридцати с колючими глазами, рыжий и взъерошенный, как ведьмина метла, что было мочи раздувающий меха волынки. Выглядело это дико и неправдоподобно, но совсем не страшно, тем более теперь, когда источник дьявольского шума получил вполне земное объяснение. Рутгер покопался в памяти, невольно сравнивая, соответствует ли травник описанию, которое у Рутгера имелось.

Травник соответствовал.

Стражники приободрились и подняли алебарды. А потом — потом Рутгер перестал соображать.

Потому что ноги сами вдруг пустились в пляс.

И не только у него.

Бывает так, что ты сидишь, к примеру, там, на свадьбе. Всё — никакой уже, а музыканты жарят, как из пушки — волынки, скрипки, дудки, rommel-pot[52], все гости пляшут, как ужаленные, и у тебя нога сама собою отбивает такт. Тут не захочешь, а пойдёшь плясать! Потом не вспомнишь ни мелодии, ни ритма, а только — эту пятку разнесчастную свою, которая всё тело тянет за собой, да хмель в башке, притопы да прихлопы — жги, гуляй! — однажды пляшем!

Да-а…

Примерно то же самое творил сейчас своей волынкой травник. Только это было гораздо сильнее. В сто раз, в двести. В сорок сороков.

Музыка ударила в голову, как старое вино. Безумный хоровод столкнул и закружил собравшихся, перемешал толпу в нелепом танце, как костяшки домино. Сопротивляться не было ни силы, ни желания. Кто порезвей и поумней, — хватали подвернувшихся под руку женщин. Те не сопротивлялись. Плясали латники, зеваки, обыватели, щупленький испанский стражник уронил на землю аркебузу; и даже монах отплясывал какую-то нелепую сегидилью, бесстыдно задирая рясу и вздымая липкий снег подошвами смолёных башмаков…

А травник шёл вперед и всё играл, таща танцоров за собой, как тот Мартин с волшебным гусем. Рутгер смутно вспоминал потом, что за спиной у травника ещё как будто кто-то шёл, маячил кто-то, двое или трое, но у него не получилось разглядеть, кто это и сколько их там.