Руны судьбы - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 55

На миг ей показалось, что единорог нахмурился. Впрочем, тень быстро прошла. Какое-то время они шли молча. Сплетение нагих ветвей неслышно проплывало высоко вверху у них над головами.

«Он странен. Он непрост, — задумчиво сказал у Ялки в голове бесплотный глас единорога тоном умудрённого летами человека. Она опять невольно вздрогнула. — Тебе придётся многое понять и через многое пройти. Я вижу отблеск страшных перемен. Ты в самом деле хочешь с ним остаться?»

— А я… — она сглотнула и продолжила. — А это можно? Или ты думаешь, мне будет тяжело?

«Не тебе. Ему. А впрочем, я не знаю. Это выбор, в том числе — и твой тоже».

— Кто он такой? Расскажи мне про него. Пожалуйста.

Единорог остановился. Сень хвойных лап, одетых на зиму в седые снежные перчатки, наискосок накрыла их обоих. Взгляд высокого сделался сосредоточенным и каким-то грустным. Белый завитой холодный рог его коснулся девушки опять, на этот раз уже без всякого эффекта. Во всяком случае Ялка ничего такого не заметила, одну лишь дрожь волнения, но это было всё-таки совсем не то. В груди кольнуло чем-то непонятным. Ялке вдруг до ужаса захотелось подойти и погладить его густую короткую серебристую гриву.

Она не посмела.

«Помолчи со мной», — вдруг попросил её единорог, и оба смолкли в зимней тишине, такой глубокой, что казалось — ещё чуть-чуть, и станет слышно, как скользят по небу облака. В молчании же двинулись и дальше. В небе помутнело, ордами татар сбегались тучи. Лес помрачнел; теперь он словно расступался впереди, смыкаясь по обеим сторонам от них прозрачной стынущей стеной — разлапистые ёлки, голые заиндевелые стволы огромных сосен, которые похожи были бы на колоннаду, если б не росли так беспорядочно, две-три тёмных, будто бы обугленных корявых лиственницы с ветками настолько тонкими, что издали смотрелись, как упавшие в чернила кружева Брабанта; чахлые осинки и кусты подлеска — шиповник, жимолость, малина, ежевика… Обычно Ялка слабо разбиралась, где какое дерево, но сейчас это знание будто само возникло в ней, как-то сразу и ниоткуда. Казалось, она знает здесь каждое дерево, знает их ужасно много лет, — все их развилки, дупла, сломанные веточки и трещины в коре, чувствует, как спят под снегом почки в ожидании весны, как тянется на холоде живица, склеивая раны дерева зародышем лесного янтаря, как попусту топорщат чешую пустые нынешние шишки… Слов не было — зачем слова деревьям? — и она молчала, как высокий и просил. И лес молчал, как будто провожал обоих взглядом в спину, топорщил ветки, шевелился с каждым ветерком. Ялке вспомнилось, как она, бывало, раньше тоже уходила в лес на целый день, чтобы не видеть никого из опостылевшей родни. Может быть, поэтому сейчас лесные твари и приняли её в свою семью?

Снег скрипел под подошвами ещё не разносившихся дарёных башмаков, словно кукурузный крахмал, и сами башмаки скрипели тоже. И лишь единорог ступал бесшумно. Дорогу он выбирать умел, да и местность была удивительно ровной для такого древнего леса — ни спусков, ни подъёмов, ни каких-нибудь холмов или оврагов. Лес пред ними был как будто выметен и прибран, ветки и упавшие деревья оставались где-то в стороне. Ялка машинально шагала вперёд и вслушивалась в свои мысли.

А мысли были странными, пугающими и совершенно не девчоночьими.

Пока ты молод, думала она, то кажется, что мир прекрасен, и он весь принадлежит тебе. Ждёшь не дождешься, когда можно будет взять его, как яблоко, и владеть им безраздельно. Но, подрастая, с ужасом вдруг понимаешь, что то яблоко, которое тебе сулили в детстве, которое манило жёлтым солнышком, на поверку оказалось мятым, червивым и надкусанным. А ещё через пару лет, не успев оправиться от этого удара, с ещё большим ужасом осознаёшь, что это яблоко, этот ужасный плод ты должен передать в наследство своим детям. И кто-то в ярости отчаянно бросается догрызать остатки, кто-то — пытается огородить доставшийся ему участок, сохранить и преумножить те крохи, что ему достались. А кто-то бросает эту кровь и гадость мира, уходя отсюда прочь. Одни уходят в монастырь. Другие алчут власти и богатства. Третьи ищут спасения — в работе, в детях, в женщинах, в вине…

Но есть и те, которые пытаются увидеть в этом мире красоту. Не красоту печали и уродства, а след той первозданной красоты, которую нельзя залапать грязными руками, нельзя стереть любыми разрушениями, сколько ни старайся. Им больно, но они всё равно ищут. И в этих поисках порой проходит вся их жизнь.

И никто не знает, правы они или нет.

Травник был из таких. И пусть обычно он был мрачен, но в этой мрачности таился свет несбывшейся надежды на прекрасное «а вдруг?» И пускай в его темноте без красок и цветов царили только бесконечные оттенки серого, теперь-то Ялка знала: любая темнота обитаема.

Ведь только в темноте становится по-настоящему понятно, что такое свет.

Ялка внезапно поймала себя на том, что уже давно не смотрит на единорога, а когда поспешно и немного виновато посмотрела на него опять, то увидела в его глазах уже совсем другое: не боль, но радость понимания.

Он снова двинулся вперёд, и девушка заторопилась следом.

«Вот видишь, — сказал он ей, — мне ничего не потребовалось тебе объяснять».

— Можно я задам ещё один вопрос? — набравшись храбрости, спросила Ялка. — Только один. «Спрашивай».

— Почему он зовёт меня Кукушкой?

И тут единорог поразил её ещё раз.

«Я не знаю», — сказал он.

Слова высокого повергли девушку в смятенье и растерянность. Ялка была готова услышать что угодно и уже внутренне вся собралась и приготовилась принять любое, самое странное и нелепое объяснение, но это… Ей вдруг стало страшно и невыносимо холодно, в спине возникло странное ощущение, как будто её хребет превратился в одну большую сосульку. Впрочем, чувство это быстро прошло, оставив только неприятный осадок в душе. Она прерывисто вздохнула и больше, как и обещала, ни о чём не стала спрашивать.

«Значит, так пока и надо», — подумала она, и где-то глубоко в её сердце зашевелилось старое больное равнодушие. Толкнулось в запертую дверь, но не смогло её открыть и снова отступилось. Свернулось серым нитяным клубком. Замерло.

Не время.

За разговором Ялка как-то не сразу заметила, что они с единорогом сделали круг и снова оказались на поляне. Снег был истоптан во всех направлениях, задубевшие от мороза башмаки Карела по-прежнему сиротливо стояли возле кустов на опушке.

«Нам пора прощаться, — сказал единорог. — Но я дам тебе совет».

— Какой?

«Не верь ему».

Девчонка помолчала, прежде чем ответить.

— В чём именно — не верить? — наконец спросила она.

«Ты сама поймёшь. Потом. Прощай».

Она сморгнула — слезы навернулись на глаза. От холода, а может быть, от боли расставания. А когда она вытерла их и снова стала видеть, серебряного зверя на поляне больше не было. Шли минуты, тихо-тихо начал падать снег, а Ялка всё стояла и смотрела туда, где он только что был, и слезы текли у неё по щекам.

Кто-то дёрнул её снизу за юбку. Она ойкнула, вздрогнула и опустила глаза.

Карел, появившийся как будто ниоткуда и уже успевший напялить свои чудовищные башмаки, смотрел на неё снизу вверх сочувственно и как-то виновато. Он был с ног до головы обсыпан рыжей прошлогодней хвоей и кусочками коры, в волосах его застряла растопыренная зимняя сосновая шишка, вдобавок ко всему он ещё и умудрился где-то исцарапаться и порвать свой плед. Шляпу он держал под мышкой.

— Пойдём домой? — наконец неловко предложил он. — Пойдём, а?

— Он приходил, — нагнувшись над столом и невозможным образом перекосив глаза на обе стороны, сообщил Бликса. — Я в-в… я в-в…

— Короче, — хмуро оборвал трясущегося от напряжения Бликсу Рутгер. — Ты видел его? Да? Тот торопливо закивал.

— К-к… Вот как тебя сейчас.

— Отлично, — Рутгер протянул ему тяжёлый, глухо звякнувший мешочек. Бликса отвёл глаза.

— Н-н… н-н… не надо, — выдавил он. — Мне хватит, если ты его просто убьёшь.