Кукушка - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 47

— Где? В этой келье? — У неё вырвался нервный смешок. — Вот уж за что могу ручаться… И сколько ждать? Что вы хотите?

«Тяжело. Не сразу. Не в меня. Нет близко городов, нету ходов. Никому не говори про нас. Мы не можем долго … — нам трудно медленно ходить. Мы тебя видели».

Разговор был окончен. Крысиные короли завозились, разворачиваясь и наступая друг на друга, и единой копошащейся массой двинулись к дыре. Протиснулись.

Ушли.

Девушка так и не решилась встать с кровати, чтобы подойти и рассмотреть лаз получше. Возможно, отстранённо подумала она, этого и вовсе не следует делать. Некоторое время из-под пола слышалась возня, мелькали тени, земля в углу шевелилась, потом всё стихло. Все следы крысиного хода исчезли. Ялка снова осталась одна. Голова была тяжёлая, давило виски. Некоторое время она сидела, перебирая в памяти случившееся, но мысли путались, как крысиные хвосты. Она легла и мгновенно погрузилась в сон.

А в шесть часов утра за ней пришли.

Входная дверь амбара гулко хлопнула, и сразу раздался крик:

— Рутгер! Молоко!

Белоголовый вздрогнул и обернулся:

— Что?

— Твою мать! Молоко убегает!

Рутгер опустил взгляд и второй раз вздрогнул. Котелок бурлил и клокотал, молоко в нём вздулось белой шапкой и замерло, будто высматривая, куда сподручней драпануть. Пока наёмник поворачивался, вставал и всё такое прочее, Зерги в три прыжка одолела расстояние от дверей до очага и успела снять котёл, прежде чем пена хлынула на угли. Потрясла обожжённой рукой, схватилась за ухо. Взгляд, который она при этом бросила на Рутгера, был немногим холоднее того молока.

— В драке ты так же вошкаешься?! — прошипела она.

Рутгер сощурился, поймал себя на том, что бессознательно сейчас копирует её же, Зерги, взгляд, смутился и постарался придать лицу равнодушное выражение.

— Драка — это драка, — сухо сказал он, даже не думая оправдываться. — Там всё ясно: «бей», значит, бей, «уходим», значит, уходим. А ты что? Едва вошла, с порога: «Молоко!» Чего «молоко»? Сама заметила, сама и убрала бы. Я тебе не нанимался за котлом следить. Я занят был, сбрую чинил.

Он в доказательство поднял сбрую, в которой торчало шило.

Зерги снова грязно выругалась и плюнула в костёр.

— Ну и поганец ты, Рутгер, — горько сказал она, по-прежнему не выпуская уха. — Ты же в ПЕРЧАТКАХ!

Рутгер понял, что действительно хватил через край, и сдал назад.

— Ладно. Ладно. Извини. — Он примирительно поднял руки в этих самых перчатках. — Предупреждай в другой раз. Я думал, ты за ним следишь.

— В другой раз так и сделаю, чем на тебя, дурака, надеяться.

— Полегче на поворотах… Сильно обожглась?

— Переживу.

Третий день маленький отряд под предводительством господина Андерсона квартировал на окраине Кортрейка — небольшого городка близ западных границ страны. Гостиниц Андерсон старался избегать и под пристанище облюбовал небольшой horreolum — каменный амбар, обнесённый забором и пустующий в вешнюю пору (осенью здесь была крупорушка). Владелец, сразу как прознал, приехал и стал возмущаться, но толстяк отвёл его в сторонку и минутку с ним о чём-то говорил, после чего тот чуть ли не бегом добрался до своей двуколки, дёрнул вожжи — и только его и видели. Рутгера это вполне устроило (остальных, впрочем, тоже).

Каждое утро, по собственному выбору, господин Андерсон брал одного из спутников и уходил с ним в город. Двое других сторожили, готовили еду, присматривали за лошадьми, бездельничали и мёрзли. Рутгер отходил своё ещё в первый день и, как и в прошлые разы, ничего не понял. Дотемна они шатались по вонючим улочкам, в которых не везде ещё растаял снег, стучались в дома, посетили ратушу, захаживали в какие-то лавки, конторы… Везде господин Андерсон выспрашивал, уговаривал, грозил, давал на лапу, называл имена, просматривал приходские записи, книги и вороха каких-то старых документов. Всё это было бы даже забавным, когда б не повторялось в каждом городе, мимо которого случалось проезжать. В его действиях не было системы — господин Андерсон ухитрялся выпытывать что-то даже у уличных мальчишек и нищих, не говоря уж о кабатчиках и рыночных торговках. Потом они, как правило, заходили в первый попавшийся трактир, где перехватывали что-нибудь на скорую руку, выпивали по кружечке (толстый — пива, Рутгер — молока), играли в кости, карты или гаранкуэт[52] (всегда — на проигрыш, для разговора) и опять — стучались, заходили, выспрашивали… К вечеру наёмник еле держался на ногах. Андерсону же всё было нипочём, казалось, он вообще никогда не устаёт.

Сегодня выпало идти Матиасу. Матиас, кстати, утром напророчил дождь, и вскоре тот и впрямь полил как из ведра. Всё небо затянули тучи. Оставшиеся ждать по молчаливой договорённости поделили обязанности. За последние недели Рутгер приучился сдерживать раздражение, игнорировать подначки и выпады, на которые девка оказалась куда как горазда, и как-то с ней ладить. Но вот опять случилось поругаться.

Смеркалось. Дождь всё лил и лил. Амбар не протекал, был крепок, и щелей в нём не было, но это всё-таки была обычная хозяйственная постройка — здесь не было ни печки, ни камина. Очаг сложили прямо на полу, но часто жечь побаивались — уж очень он дымил, а единственное окно не спасало. Ночи между тем всё ещё были холодные, цыган не торопился с шубой на базар. Все четверо страдали горлом. Горячее молоко в такую пору было как нельзя более кстати. Зерги с Рутгером наполнили кружки и расположились поближе к огню. В неверном красноватом свете угасающих углей молоко казалось разбавленным кровью.

— Эй, Рутгер, ты бы совладал с этой штукой?

Рутгер посмотрел на девушку, затем — куда она указывала взглядом, и увидел улей.

— С колодой? — спросил он. (Зерги кивнула.) Нет. А что?

— Так… Не знаю. — Она скривила губы и дунула на чёлку. Та подпрыгнула.

— Мёду захотелось?

Зерги сердито блеснула глазами.

— А если и захотелось, то что? — с вызовом спросила она.

— А чего ты злишься? — после нескольких глотков горячего напитка раздражение ушло, ссориться Рутгеру больше не хотелось. — Я бы тоже не отказался. Мёд с молоком — дело хорошее. Ещё бы маслица… Только я не полезу.

— Не очень-то и хотелось, — презрительно бросила девушка.

Рутгер между тем расположился поудобнее и погрузился в воспоминания.

— Был я как-то на пасеке, — начал он. — По делу. Ждали одного… ну, не важно. Удобное место для засады. Лежать бы, ждать, так нет — был с нами один тип (ты его не знаешь) — наглый, на ножах мастак, из аркебузы в воробья попадал, но дурак, каких мало. Так он тоже захотел пошарить по ульям, медком разжиться. И мне не сказал. А пасечника мы тогда заблаговременно связали, чтобы не мешал, и в доме оставили. Вот. Да. Как драпали оттуда — до сих пор противно вспоминать… Клиента упустили, сами еле до реки добежать успели. Всего раз пять меня и укусили, может, шесть или семь, а мне показалось — двести. Левый глаз потом два дня не открывался. А этого, который наглый…

— А пасечник?

— Пасечник? — рассеянно переспросил Рутгер. — Какой пасечник? Ах, пасечник… Что ему сделается. Отлежался. Их ведь пчёлы не трогают. Жена пришла да развязала или сын, а может, сам освободился. Я не знаю — мы тогда вернуться не решились. Там же целый ритуал — они их ветками обкуривают, сами чем-то мажутся — травой какой-то, что ли… Даже шепчут что-то, будто разговаривают с ними, с пчёлами.

Оба умолкли и мрачно уставились на колоду, словно это была плаха палача. Сосновый чурбан, обмотанный верёвкой, выглядел вполне безобидно, и только если взять его в руки иль прижаться ухом, можно было различить внутри приглушённое жужжание. Пчёлы ещё не очнулись от зимовки, были сонными, питались старыми запасами, вентилировали улей. Леток был закрыт.

— Как думаешь, зачем она ему?

Рутгер пожал плечами:

— Ума не приложу. Но он что-то ищет. Что-то или кого-то. Ты заметила, как он всех выспрашивает?