Кукушка - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 138

Ялка не ответила.

За разговором никто из них не услышал лёгких шагов за спиной, и оба вздрогнули, когда из темноты послышалось покашливание, и негромкий голос произнёс:

— Р-рах vobiscuin, юнкер… Добрый вечер, юнгфрау… Не прод-дадите мне кэ… кувшин вина?

Они обернулись и остолбенели.

Освещенный мягкими отблесками костра, перед ними был не кто иной, как брат Томас. Он стоял, спокойно глядя на них, и молчал. Не было никаких сомнений, что он их узнал. В руках он держал пустой кувшин.

— Ты! — воскликнул Фриц, вскакивая с места, как марионетка, и выхватывая из-за пазухи Вервольфа. — А ну, не двигайся, испанская собака!

Фриц ни разу не обнажал стилет при посторонних и далеко не был уверен, что сможет пустить его в ход, но был полон решимости это сделать. Сердце его колотилось как бешеное, он готов был драться со всей испанской армией.

— Я не испанец, — тихим голосом возразил монах.

— Всё равно! Я не позволю тебе привести сюда своих ищеек.

— И как ты со мной п-поступишь? — поинтересовался Томас. — Ударишь ножом и б-бросишь в реку?

— А могу и так! Думаешь, раз ты монах, то я ничего тебе не сделаю? У, прикрылся рясой… Да я тебя и без ножа побью! Иди сюда!

Маленький монах сделал шаг вперёд и остановился. Лицо его было спокойным и немного грустным. Взгляд был устремлён на девушку.

— Не надо б-бояться, — мягко сказал он. — Я пришёл говорить.

Ответа не последовало. Брат Томас посмотрел на девушку, на парня и вздохнул.

— Расскажите мне о т-травнике, — попросил он.

— Ишь, чего захотел! — изумился Фридрих. — А с какой стати мы должны тебе о нём рассказывать? Мы не у тебя на дыбе! И вообще, какой травник? Не знаем никакого травника!

— Погоди, Фриц, постой, — остановила его Ялка и повернулась к Томасу. — Скажи, почему, в самом деле, мы должны тебе о нём рассказывать? Что ты задумал?

— Т-ты ведь из Германии, — ответил Томас. — Я слышу это п-по выговору. И ты, Фридрих, тоже. Мне к-кажется, я вспомнил вас: мы были знакомы…

— Я? С тобой? — опять закричал Фриц. — Да никогда!

— Не к-кричи, а то нас кто-нибудь услышит. Это было давно. Мы жили в Гамельне, все трое. Вы, наверно, вспомните. До вступления в орден моё имя было — К-кристиан.

Воцарилось молчание. Потрескивал костёр. Лошади в сторонке мотали мордами и хрумкали овёс.

— Чтоб мне провалиться… — наконец потрясённо вымолвил Фриц.

— С нами что-то случилось, — продолжил Томас — Именно тогда. И причиною был травник. Лис. Жуга. Его я вспомнил т-тоже. И, мне кажется, вы тоже это п-помните. Я хочу знать, кто он. А вернее — что он.

— Для чего? Для чего тебе это знать, монах?

— Чтобы п-помочь.

— Кому?

— Всем нам. И ему тоже.

Ялка задумалась надолго.

— Услуга за услугу, — наконец решила она.

— Кукушка! Не сходи с ума!

— Фридрих, замолчи! — Ялка впервые за всё время разговора по-настоящему рассердилась. — Замолчи сейчас же! Что ты предлагаешь? Хочешь сказать, у тебя хватит духу его зарезать? Этот парень умеет загонять людей в угол, его этому учили. — Она повернулась к Томасу. — Ладно. Но слушай сюда: мы расскажем тебе всё, что знаем про него.

— Но и ты расскажешь нам всё, что о нём разузнал.

— Это разумно, — признал монах. — Audiatur et altera pars[112].

— Ты говори по-человечески, — одёрнул его Фриц.

— Я согласен.

«Вечный» суп мамаши Кураш хлынул через край и зашипел на углях.

…Рассказ был долог. Вернувшиеся Михелькин и престарелая мамаша-маркитантка застали странную картину. Ялка, Фриц и маленький монах сидели около костра и загадочно молчали.

— Что ж, — наконец задумчиво проговорил монах, — по крайней мере, мне ясно одно: он не Христос. И не сатана.

— Да чтоб тебя разорвало! — взвился Фридрих. — Ты всё никак не успокоишься. Да он же сам сто раз всем это говорил!!!

— Одно дело — слышать, как другие что-то говорят, и совсем д-другое — делать собственные выводы, — рассудительно ответил ему Томас. — Впрочем, это не важно. Т-те-перь уже не важно. Я хочу заключить с вами сделку.

— Сделку? Что ещё за сделку? Если ты не можешь помочь ему бежать или спасти его ещё как-то, то что ты можешь предложить?

— Я всё расскажу. Только не сейчас. Мне надо идти — меня ждут. Наполни мой к-кувшин. Вот полуфлорин… нет, нет — оставь сдачу себе: я п-потом зайду ещё. Нам теперь нужно много вина

— А что случилось?

— Я всё расскажу. П-потом.

Длинный ряд лежащих тел уходил в темноту. Сюда снесли всех тяжелораненых, чтобы лекари могли осматривать их разом, в одном месте, а не бегать от костра к костру, от палатки до палатки. Слышались стоны, пьяный храп, иногда ругань или истошные вопли, когда кому-то складывали сломанную кость или меняли повязку. Самые тяжёлые лежали под навесом, для остальных разводили костры. Иногда, то там, то здесь, дюжие парни, обходящие госпиталь, переглядывались, брали очередного умершего за руки, за ноги и несли в другой ряд — в темноту, за дальнюю палатку. Там уже никто не шевелился. Не было ни плача, ни женских криков, иногда какая-нибудь девчушка из полкового борделя приходила к своему милёнку, приносила вина, кусок печёнки, окорок и уходила, чтобы поскорей его забыть, ибо, в сущности, война не ведает любви.

Ялка с кувшином в руках шла мимо раненых, иногда останавливаясь, чтоб наполнить вином чью-то кружку, поменять повязку, сказать несколько слов. Чаще всего её почти не понимали. Это были испанцы, враги, но девушка чувствовала к ним странную жалость и сочувствие. Они выглядели ужасно, были переломаны, разрублены, побиты, но пытались улыбаться и шутить, спрашивали, как её зовут, кого она ждёт, мальчика или девочку, а за вино благодарили, будто это был нектар богов. Ещё днём мамаша Кураш всучила ей этот кувшин и наказала идти в полевой госпиталь. Ялка было вздумала артачиться, но вскоре сообразила, что так она будет выглядеть слишком подозрительно, да и на самом деле это было нехорошо. Война войной, но раны — ранами. Всегда, везде, словно осколок рыцарского кодекса, существовал неписаный закон: не трогать обозы с ранеными и щадить госпитальные лагеря. В конце концов, раненые — это уже не бойцы.

Она шагала, сгибаясь под тяжестью кувшина, погружённая в собственные мысли, и вздрогнула, услышав тихое: «Кукушка…»

Обернулась. Золтан.

Хагг лежал, укрытый одеялом, в самом конце ряда. Тут же горел костерок. С другой стороны, понурив голову и глядя в точку, восседал на чурбаке лысый толстяк, в котором девушка не без удивления признала сумасшедшего Смитте.

— Кукушка… — повторил Золтан и попытался улыбнуться левой половиной рта. Это ему удалось с трудом — на верхней губе у него была рана, перевязать её было трудно.

Он еле говорил.

— Ты… Вы… — Ялка сглотнула. Опустила наземь свою ношу, подобрала юбки и присела рядом. — Как вы?

— Ты жива, — с облегчением сказал Золтан. — Я надеялся, что ты сбежала… но не знал. Что ты… здесь делаешь?

— Разношу вино.

— Нет. Как ты… сюда попала?

По-видимому, раной на лице дело не ограничивалось — Золтан дышал тяжело, с присвистом, часто морщился, цедил слова по капле. Левая рука была неподвижна, правая всё время шарила по одеялу.

— Вас ранили?

Хагг усмехнулся:

— Я ранен, да. Но раны — не главное… Сердце, малыш. У меня… больное сердце. Так-то.

Ялка похолодела.

— Как у моей мамы… — произнесла она.

— А? — не расслышал Хагг. — О чём ты?

— Вы сражались? Я принесла вино. Хотите?

— Что ж… налей. Хуже не будет. Смитте вытащил меня из боя. Полоумный… Кто бы мог подумать!

Заслышав своё имя, Смитте повернул к ним голову, скосил глаза и равнодушно оглядел обоих. С губ его свисала ниточка слюны. Почти сразу он потерял к ним всякий интерес, и только когда зажурчало вино, тоже потянулся за кружкой. Ялка налила и ему. Толстяк жадно выхлебал всё и потом долго делал вид, что пьёт, держа перед собой пустую кружку. А может быть, не делал, а действительно воображал, что пьёт, — его больному сознанию не под силу было отличить мир своих грёз от мира настоящего. Ялка сжалилась над ним и налила ещё.