Русский диверсант - Михеенков Сергей Егорович - Страница 89

Форма сидела на нем ладно. Сапоги поскрипывали. Воронцов подошел к умывальнику, заглянул в зеркало. Из глубины полусумрака землянки на него смотрело худощавое лицо человека лет тридцати, со скобками морщин вокруг рта. Даже глаз своих он не узнал. Они были темнее и глубже. Он отвернулся и сказал:

— Мы зачислены командирами взводов в штрафную роту. Знаете об этом?

— Знаем, Сашок. Знаем.

— Сегодня-завтра будет закончено формирование. Роте дадут номер. И — вперед.

— Куда же нас пошлют? — спросил Могилевский.

— А сюда. На высоты. Высоты будем брать.

— Мой-то взвод — первый, автоматный, — улыбнулся Нелюбин. — По новому штату.

Воронцов вспомнил о своей винтовке. Солодовников обещал ее вернуть.

— А что, Могилевский…

— Меня Борисом зовут, — представился лейтенант Могилевский. — Борис Могилевский. Родом из Витебской области.

— Александр Воронцов. Можно просто — Саша.

— Кондратий Герасимович Нелюбин. Мы с Сашком, товарищем Курсантом, — смоленские.

— Очень приятно, — застенчиво улыбнулся Могилевский. — И давайте на «ты». Хорошо?

Нелюбин посмотрел на него и покачал головой.

— Прости, Саша, я тебя, перебил…

— Да я спросить хотел: Седьмую вашу всю, что ль, на положение штрафной перевели?

— Нет. Только третий взвод. Мой взвод в полном составе. Я слышал, что три других взвода, в том числе и ваши, будут сформированы из числа бойцов и сержантов дивизии. После приказа «Двести двадцать семь» такие роты формируются при каждой дивизии.

— Я этот приказ читал еще летом. — Нелюбин наконец покончил со своим рукоделием и начал одеваться. — Там и о штрафных батальонах говорится. Специально для офицерского состава. А на этих высотах, ребята, я уже бывал! — вдруг сказал Нелюбин. — Вот спихнуть бы нам их оттуда! Не сидели бы здесь, в болотах.

…Однажды приказали построиться. Приехал батя. Посмотрел на шеренгу, прошелся вдоль, заглядывая в лица.

— За что осужден? — спросил молодого артиллериста, одетого в ватник.

Артиллерист шагнул из строя и четко доложил:

— Рядовой Миронов! Неповиновение старшему по званию.

— Кто был старший по званию?

— Командир батареи старший лейтенант Гребенщиков.

— Это — грубое нарушение устава. Какой вы солдат, если не слушаетесь своего командира?! — Губы у полковника Колчина затряслись. Говорил он громко, чтобы слышали все. — Когда это произошло? Во время боя?

— Никак нет. Дивизион отвели на отдых. Проводили учебные стрельбы. Товарищ старший лейтенант Гребенщиков приказал по часу бегать вокруг позиций, потом стрелять.

— Так?

— А я отказался.

— Стрелять?

— Нет, бегать. После продолжительной пробежки мне трудно наводить. А после каждого промаха по мишени товарищ старший лейтенант Гребенщиков назначал еще несколько кругов.

— И что, ты никак не мог попасть?

— Иногда снаряд проходил мимо цели.

— Кем ты был в расчете? Наводчиком?

— Так точно, наводчиком. — И боец лихо вскинул к виску ладонь. — Наводчик первого орудия второго взвода третьей батареи, бывший младший сержант Миронов!

— Ты знаешь, что тебя ждет, сынок? — внимательно глядя в глаза штрафнику, спросил вдруг подполковник Колчин.

— Знаю, товарищ полковник. Атака.

— Да, сынок. Постарайся ее провести так, чтобы ваш взводный после боя тут же подготовил на вас положительную характеристику. А я эту реляцию подпишу. — И вдруг сказал: — А твой командир батареи — раздолбай!

— Ты? — Остановился полковник возле высокого плечистого бойца в поношенной шинели последнего срока. Шинель его явно теснила.

— Рядовой отдельной штрафной роты Котов!

— Что, сынок, маловата шинель?

— В строю терпимо, а вот в бою… Да я ее, товарищ полковник, брошу! — нашелся вдруг боец. — Все равно налегке побежим.

— Это верно, бежать придется налегке. А вот шинель бросать не надо. Солодовников, — тут же сказал он ротному, следовавшему за командиром полка, — замените бойцу шинель на больший и подходящий размер. За что наказан?

— Бес попутал! — ответил Котов, часто моргая и стараясь не смотреть в глаза командиру полка.

— Это ж какой такой бес тебя, такого детину, мог попутать? А?

Строй шевельнулся, вздохнул, загудел. Ротный вытянул шею, и шеренга снова окаменела.

— Известно какой. — Котов еще некоторое мгновение мучительно моргал в пустоту и выдохнул: — Баба.

— Так бес или баба?

— Баба, — признался Котов.

— Так? И как она тебя попутала? Тоже во втором эшелоне?

— Именно так, товарищ полковник. Во втором. В бою ж это нельзя…

— А во втором эшелоне можно?

— Так вышло, — пожал плечами боец. — Оно б, может, и обошлось. Но товарищу лейтенанту, нашему командиру роты, она пожаловалась.

— Пожаловалась? И сколько тебе трибунал определил?

— Один месяц.

— Мало! Мало тебе, сукин кот, дали! Я бы тебе, на месте трибунала, все три месяца впаял! Детина вроде здоровый, а баба на него — пожаловалась! Эх ты!.. И с немцем так же робко воевать будешь?

— Никак нет. Немца я — штыком и прикладом!

— Ты сперва доберись до него. Стрелять-то умеешь? А ну-ка, дай посмотреть твою винтовку.

Командир полка взял винтовку Котова, открыл затвор, посмотрел в патронник, понюхал, пощупал пальцем канал ствола.

— Ну, Котов, судя по винтовке и по смазке, ты — боец неплохой. И немца будешь бить решительно. А вот с бабой, когда смоешь свой первоначальный позор кровью или храбростью в бою, будь поласковее. Тогда она никакому ротному на тебя не пожалуется. Ты-то у нее, дурень такой, небось еще и кусок сала спер?

— Да не было у нее уже сала, товарищ полковник, — простодушно признался Котов. — Немцы там до нас все подчистили.

— Ну да. А вы хотели еще и по сусекам поскрести. Так? В деревнях живут наши семьи. Наши матери, сестры, дочери. Надо это понимать. — И полковник обвел взглядом весь строй. — Им там еще труднее, чем нам!

После построения полковник Колчин уехал. А рота приступила к выдаче оружия.

Когда с саней сняли длинные ящики и откинули крышки, Нелюбин заметался. В ящиках не оказалось обещанных первому взводу автоматов.

— Автоматы — только командирам взводов, — распорядился старший лейтенант Солодовников.

Но, прежде чем раздавать винтовки, ротный обошел строй и спросил:

— Кто из вас умеет обращаться с противотанковым ружьем?

Вышли несколько человек. В том числе и Полевкин.

Всех, кого вывел Воронцов, зачислили в третий взвод. Командирами отделений с присвоением сержантских званий Нелюбин назначил Григорьева и Демьяна Петрова. Куприкова и Золотарева оставил при себе для связи. Танкистам учли их храбрость и находчивость при прорыве из окружения, спасении и возвращении в строй боевой машины: трибунал назначил экипажу самую легкую меру наказания — один месяц в ОШР[31]. С ними привезли и механиков. Спустя несколько дней взвод пополнили еще тридцатью пятью окруженцами. Еще через два дня к землянкам, которые успели оборудовать окруженцы, подошли два взвода. Одеты они были неважно. В латаные-перелатаные ватники и шинели, судя по всему, последнего срока. Изношенные до последней степени шапки, побывавшие, как шинели и ватники, в дезинфекционной камере, обработанные от паразитов и кое-как отстиранные от присохшей крови. Целые тюки такой одежды, связанные проволокой, Воронцов однажды видел в тылу возле вошебойки. На кусках рельс стоял огромный чугунный котел. Между рельс все время поддерживался огонь. Пожилая женщина в шинели вытаскивала из углей раскаленные кирпичи, ловко подхватывала их на вилы со сломанным рогом и бросала в котел. Вода вспенивалась красной пеной, фырчала, и по снегу во все стороны разлетались розовые брызги. Этими же вилами женщина вылавливала гимнастерки и брюки, а потом закидывала новую партию. От котла исходил жуткий трупный дух.

Переменный состав отдельной штрафной роты, по всей вероятности, и был обмундирован из того чугунного котла. Обуты бойцы были все как один в ботинки и обмотки черного цвета, которые хорошо выделялись на снегу. Взводы пришли уже с оружием — старенькими, тоже побывавшими в боях винтовками. На каждый взвод — ручной пулемет Дегтярева.