Русский диверсант - Михеенков Сергей Егорович - Страница 74

— Ну так помогите им, Дроздов! Или хотите, чтобы их перед вашими траншеями распекли! Действуйте. Пусть минометчики откроют отсечный огонь.

— Да ведь мин и так по десятку на ствол.

— Танк потеряем — дороже выйдет.

— Танк не наш. Нам за него в бригаде и спасибо не скажут. А мины нам на артскладах по счету выдают. Израсходуем сейчас суточную норму, другой не будет.

— Слушай, Дроздов, срочно прикажи минометчикам открыть огонь. И брось мне эти рассуждения: мой колхоз, не мой колхоз… Докладывать — через каждые пятнадцать минут!

— Понял. Разрешите действовать?

— Вы уже должны действовать!

Старший лейтенант Солодовников тем временем бежал по траншее в сторону третьего взвода и материл всех и вся. Первым делом он помянул матушкой командира третьего стрелкового взвода лейтенанта Могилевского и его печатников. Потом минометчиков старшего лейтенанта Нигматулина, за то, что он в одну минуту перекинул через ручей всю суточную норму боезапаса, и теперь батальон, а в первую очередь вторая рота, остались без огневой поддержки как минимум до вечера.

Следом за Солодовниковым бежали младший политрук Кац и двое связных.

— Товарищ Солодовников… Товарищ Солодовников… Вы меня слышите, товарищ Солодовников?

— Да слышу, слышу! Что из того, что я вас прекрасно слышу! — в сердцах бросил ротный своему заместителю по политчасти, которого тоже недолюбливал: за то, что тот всюду совал свой нос, за то, что беззастенчиво мечтал об ордене, за то, что тоже был из тех самых печатников, которые сейчас дрожали, поджав хвосты, где-то здесь, в траншее. Шагах в двадцати кончался участок обороны второго взвода и начинались окопы печатников.

В-третьих, он крыл комбата Дроздова. Это он, капитан Дроздов, удружил ему с последним пополнением — печатниками.

Месяц назад, когда батальон отвели во второй эшелон на отдых и пополнение после потерь, понесенных возле урочища Сухой ручей, из Калуги прибыла очередная маршевая рота, и ее, как бывало прежде, не бросили на высоту, чтобы усилить очередную безнадежную атаку, а распределили по батальону. Тридцать человек, включая взводного, прислали во вторую роту. Лейтенант Могилевский, застенчивый, но исполнительный и немногословный, вначале понравился ему. Но потом Солодовников заметил, что бойцы совсем не слушаются лейтенанта, похлопывают его по плечу. Порядок держали сержанты. Однажды он оставил взводного в землянке, чайку попить. Как бы между прочим посоветовал, чтобы прекратил панибратские отношения с солдатами. «Слушаться они тебя лучше не будут, а на шею быстро сядут. Это я тебе как бывший взводный говорю». Да где там! Вскочил из-за стола, вспылил: «Вы мне не тыкайте! Я — офицер!» Офицер…

— Троицкий! Что вы здесь делаете! Где ваше отделение? Где ваша позиция? — Старший лейтенант Солодовников с налету наскочил на сержанта, сидевшего в отводной ячейке.

Сержант повернул бледное с потеками пота лицо, посмотрел на ротного отсутствующим взглядом и отвернулся.

— Где лейтенант Могилевский? Где твои бойцы? Ты что молчишь, сволочь! — И ротный замахнулся на сержанта и ударил бы его, если бы сзади его не обхватил младший политрук Кац. Замполит был хоть и невысокий ростом, но жилистый. Ротного он держал железной хваткой.

И в это время из-за изгиба траншеи выглянуло перепачканное лицо в каске, выкрашенной белой известкой. Старший лейтенант Солодовников ринулся к нему, увлекая за собой и Каца. Так они втроем и обрушились на дно траншеи и какое-то время, рыча и сопя, катались там, пока дежурная очередь немецкого пулемета не осыпала их мерзлым песком и снегом.

— Быстро собери взвод и — за мной! — кричал ротный, оттолкнув от себя замполита. ТТ, пристегнутый ремешком к колечку антапки, плясал в его руке.

Первый же день на передовой показал, какой офицер этот тихоня Могилевский. Старший лейтенант Солодовников обошел участок обороны, закрепленный за ротой. Сразу заметил: первый взвод тут же начал углублять ходы сообщения, отрытые где по пояс, а где и еще мельче. Третий взвод занимался тем же, находясь в резерве в тридцати-сорока шагах позади них за яблоневым садом и огородом, обнесенным высокой изгородью. Солодовников приказал и лейтенанту Могилевскому углубить ход сообщения, расширить пулеметный окоп и отрыть для «максима» запасную позицию в зарослях шиповника, надежно прикрытых снегом. А следующим утром, рано, на рассвете, ему доложили о первых потерях: снайпер подстрелил двоих бойцов, обоих наповал, оба из третьего взвода. Пришел посмотреть: лежат под плащ-палатками — головы снесены разрывными пулями. Саперные лопатки у всего взвода в чехлах. «Ну что, Могилевский, углубили траншею, — сказал лейтенанту, с ненавистью глядя в его застенчивые глаза. — Поздравляю с первым боевым крещением. Еще один такой, по твоей глупости, убитый, и ты, офицер, будешь четвертым». — И похлопал по кобуре ТТ. Никто их тогда не слышал. Поговорили по душам и, кажется, друг друга поняли.

Весь день и всю ночь третий взвод стучал лопатками. Конечно, он мог составить рапорт и подать его по инстанции, более того, он обязан был поступить именно так. Но решил посоветоваться с младшим политруком. В конце концов именно Кац отвечал за моральное состояние личного состава роты. Тот отговорил его от рапорта. Солодовников и сам не хотел осложнений: нового взводного ему все равно не дадут, а подходящего сержанта на должность исполняющего обязанности он пока тоже не видел.

Старший лейтенант Солодовников бежал по траншее. Теперь достаточно было пригнуть голову, чтобы каска не маячила над бруствером и не дразнила снайпера. Топот сапог и обледенелых валенок за спиной свидетельствовал о том, что взвод Могилевского бежал следом. За вторым изгибом Солодовников увидел лежавших вповалку людей с немецкими автоматами и карабинами, в немецких камуфляжных куртках и сапогах. Несколько человек среди них были одеты иначе. Один, рослый, худощавый, в поношенной шинели с курсантскими петлицами, в пилотке, глубоко надвинутой на уши. Другой в таком же поношенном ватнике и тоже в пилотке. Третий смотрел на пистолет Солодовникова испуганными глазами из-под закопченной каски. Каска его была в таком затрапезном состоянии, как будто в ней сутки на костре варили кашу на весь взвод.

— Кто такие? — Старший лейтенант Солодовников строго смотрел на людей, занявших окопы левого фланга его роты. — Разведка, что ли? Почему в немецкой форме?

То, что это не немцы, старший лейтенант Солодовников понял сразу. С такими заросшими рожами… Немцы, даже убитые, выглядели куда лучше.

Младший политрук тем временем выглядывал в сторону поймы. Двоим автоматчикам, на всякий случай, приказал взять на мушку людей, занявших их траншею при совершенно неожиданных и странных обстоятельствах и теперь спавших вповалку прямо в ячейках, на затоптанном снегу, на ящиках. Словом, кто где.

А немцы, наблюдавшие за их траншеей, тем временем окончательно придя в себя, кинули несколько пристрелочных мин. Взрывы хряснули в саду, немного с перелетом, между первой и второй траншеями роты.

— Пристрелочный, — сразу определил старший лейтенант Солодовников. — Могилевский! Живо расставляй людей! Сейчас в атаку попрут!

Бойцы протискивались в тесной траншее мимо ротного и младшего политрука, стараясь не смотреть им в глаза, карабкались на четвереньках к своим ячейкам, перешагивали через спящих в незнакомой форме, которых час назад они приняли за немцев, внезапно, при поддержке танка, атаковавших их взвод.

Мины начали перепахивать правый фланг. Потом немцы обработали левый, на стыке с третьей ротой, и обрушились на центр.

Когда обстрел закончился, взвод Воронцова зашевелился и начал выглядывать в пойму. Там, в полутораста метрах от них уже бежала, с каждой минутой выравниваясь в более правильный порядок, густая цепь. Атаку немцев поддерживали два бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами и штурмовое орудие. Приземистое, как черепаха, оно осторожно ползло справа, подминая кустарник и не отрываясь от пехоты.