Русский диверсант - Михеенков Сергей Егорович - Страница 57

Возле валунов топтались двое немцев. Серо-зеленые шинели и черные угловатые каски отчетливо виднелись на белом фоне поля. За плечами винтовки. Немцы о чем-то переговаривались, курили, посматривали в сторону деревни. Там уже все затихло. Видимо, ждали, что пост вот-вот снимут.

Но Иванка интересовали не немцы. Он наблюдал за тем, что происходило в деревне. Вскоре из оврага на школьную спортивную площадку, на которой виднелись футбольные ворота, выгнали небольшую группу людей. Так и есть, угоняют. Иванок насчитал в толпе человек двенадцать. Тут же подъехал закрытый брезентовым тентом тупоносый грузовик, и людей начали заталкивать в кузов. Снова послышались крики и вой. Их прекратили несколько одиночных выстрелов. Стреляли, скорее всего, для острастки. Сквозь крик и выстрелы Иванок явственно слышал голос сестры. Все в нем опять вздыбилось, напряглось, так что он готов был броситься через опушку, чтобы те двое, курившие возле валунов, не успели ничего и сообразить, и ухватить за глотку хотя бы одного из них. Нет, ничего не получится. Они подстрелят меня еще на опушке…

Иванок кое-как успокоил себя. Решил ждать.

Но все происходило не так, как он предполагал. Две машины, в том числе и та, на которую погрузили прудковскую молодежь, выехали на большак. За ними вереницей потянулись мотоциклы. Но эти двое, охранявшие дорогу в лес, не уходили. Они по-прежнему топтались возле валунов, посматривали по сторонам, о чем-то тихо переговаривались.

Значит, понял Иванок, за винтовкой я сбегать не успею. И у него больно пересохло в горле. Он нагнулся, захватил пригоршню снега. Губы даже не почувствовали холода. Он начал осторожно пятиться в лес. Отойдя шагов на сто, быстро пошел вдоль опушки. Вскоре побежал. Куда он бежит, Иванок сообразил не сразу. Осмотрелся и вдруг понял — к Андреенскому большаку.

Он бежал и сам не понимал цели, зачем он бежит туда? Он думал только о том, что каким-то образом должен выручить Шуру, что без сестры он не сможет вернуться домой, в Прудки, к матери. Но как он это сделает, пока не знал.

Немцы оцепили овраг. Выставили посты на всех выходах из деревни. Вскоре послышались одиночные выстрелы. Один, другой, третий… Взвизгнула раненая собака.

— Собак стреляют, ироды, — сказал Петр Федорович, перекрестился и вышел из своего жилья.

Выйдя, окинул взглядом деревню, потом посмотрел на зады, на кромку дальнего леса. Там, на дороге, маячили два силуэта в немецких шинелях. Немцы шли не спеша, значит, никого не обнаружили. Значит, это просто наряд пошел занимать свой пост. А Зинаида с Прокошкой должны уже добраться до леса. Не дай бог, если спрятались где-нибудь в соснах…

Мимо, объезжая стоявшие с работающими моторами грузовики, промчались повозки с полицейскими. Один из них привстал на коленях и махнул Петру Федоровичу:

— Эй, старик! Ты здесь, что ль, староста?

— Я. — И Петр Федорович послушно сошел на обочину и еле грабающими руками стащил с головы шапку. — Я тут староста, господа полицейские.

— У нас приказ: трудоспособную молодежь… В Германию… Понял?

— Понял. Как не понять? — И Петр Федорович кивнул на овраг, где немцы уже сгоняли в одну кучу кричащих подростков, парней и девчат постарше. — Только, господа полицейские, детей бы пожалели. А? Детей-то зачем угоняете? Они ж там, без догляду, погибнут, как цыплята.

— Ты, старик, в энто дело не лезь. — Старший полицейский спрыгнул с повозки, размял ноги, поправил на плече винтовку и махнул своим: — Слазь скорей! Фимкин! Соткин! Саенко! Вы трое — туда! Старший — Саенко! Выгонять всех на улицу!

— А стариков зачем? — спросил один из полицейских, видимо, Саенко. — Они-то нам…

— Ты, Саенко, приказ слышал? Всех — на улицу! Рассуждать мне… Рассуждать будешь в своей деревне.

— Моя деревня, слава богу, за Уралом.

— Что?!

Полицейские побежали исполнять полученный приказ. Старший хмуро посмотрел им вслед, махнул винтовкой:

— Остальные — за мной. Старик, ты — тоже.

Возле натоптанных стежек валялись убитые собаки. Сваляная, комковатая шерсть, остекленевшие глаза, оскаленные пасти, капли разбрызганной крови и подплывший снег.

— Господин полицейский! Господин полицейский! — Голос Петра Федоровича дрожал. Старик уже ни на что не надеялся. Но должна же быть у них какая-то жалость? Может, одного-двоих, хоть кого-нибудь, удастся вызволить. — Детей-то, может, не надо? А, господин полицейский? Дети ведь совсем… Вы ж сами, должно быть, отцы…

— Закрой хлебало, старик — Старший оглянулся на него, сверкнул оскалом железных зубов. — Вам, сволочам, еще за отряд Щербакова отвечать придется.

Полицейские вышибали хлипкие двери, срывали дерюжки и одеяла, которыми были занавешены входы в землянки, швыряли наружу попавшееся под ноги. Деревня наполнялась стоном и бабьим воем.

— Ой, погибель наша!

— Креста на вас нет, окаянных!

— Детей!.. Куда же вы детей наших!..

— Ироды!.. Ироды!..

Все эти дни из дальних деревень приходили слухи о том, что молодежь угоняют в Германию, на работы. Месяц назад к ним приезжал немецкий офицер с переводчиком. Народ собрали возле пруда. Немец, через переводчика, начал рассказывать, как хорошо живется в Германии русской молодежи, что остарбайтеры получают там специальности и трудятся на фабриках, заводах рейха, а также на уборке урожая. Что всех обеспечивают одеждой и хорошо кормят. Затем всем желающим предложил добровольно записываться в группу, которая будет отправлена через неделю по железной дороге в благоустроенную и красивую местность на границу со Швейцарией, где прекрасный климат и где не падают бомбы. Местность та называется Шварцвальд. Добровольцев не оказалось. Теперь немцы решили действовать иначе.

Петр Федорович метнулся к группе офицеров, стоявших возле машин, закричал. Того, кого он хотел бы среди них увидеть, не было. Но он все же закричал:

— Герр Штрекенбах! Герр Штрекенбах!

Немцы оглянулись на него. Офицер вопросительно посмотрел на старшего полицейского:

— Wer ist das?[10]

— Ich bin староста. Староста, Herr Offlzier[11], — путая немецкие и русские слова, торопливо и сбивчиво заговорил Петр Федорович.

— О, gut, gut, — кивнул немец. — Was wollen Sie?[12]

— Kann ich mit Gerr Offizier Schtrekenbach sprechen?[13]

Немцы потеряли к нему интерес, когда он повторно назвал имя Штрекенбаха, которого он когда-то угощал самогонкой и солеными грибами. Среди убитых прошлой зимой на большаке Штрекенбаха не оказалось. А может, зря он сейчас произнес это имя? Начнут дознаваться, потянут за старую веревочку…

Иванок бежал вдоль опушки, повторяя одну и ту же фразу:

— Шура, я спасу тебя. Шура, я спасу… Шура…

Сестре было четырнадцать с половиной лет. Добрая и рассудительная, как старушка, она всегда опекала его. Заступалась перед родителями, когда Иванок в очередной раз попадал на отцовский ремень. И отец, выслушав ее, мог сказать: «Ладно, чертенок, целуй руки сестре. Шурка, под твою ответственность!..» Рук он ей, конечно, не целовал. Но конфетами и другими сластями, которыми родители или городские гости одаривали их иногда, всегда делился. Всегда откладывал сестре из своего кулька. Молча совал в руки, говоря: «Ты же у нас самая маленькая». Однажды, случилось это в тридцать девятом, зимой, в феврале, они катались с горки на санях. Сани у них были хорошие. Длинные, просторные, с хорошо раскатанными дубовыми полозьями и легким липовым верхом. Связал их старик Худов, лучший в округе бондарь и санник. За санями к нему приезжали из других деревень и даже из города. Места на худовских санях хватало двоим, и Иванок с Сашей катались вместе. Самые отчаянные забирались на Клунину горку и неслись оттуда вниз, притормаживая и правя мимо полыньи. На дне пруда били родники. Летом холодные, так что лучше к ним не заплывать, зимой они курились парком, и лед над ними долго не замерзал, иногда всю зиму. Только в самую стужу, в Васильевские или Святочные морозы, полыньи затягивало тонким ледком. Самые смелые неслись прямо на полыньи, лихо проскакивали мимо черных окон, в которых бугрилась, зыбала вода. Санки пролетали по тонкому, прозрачному льду, образовавшемуся после недавних морозов. И вот Иванок тоже решил попытать судьбу. Дернул сани из рук сестры и сказал, что поедет один. Затащил сани на Клунину горку. Но Шура бежала следом и, когда он поставил сани на накатанный взлобок горы и подобрал веревку, почувствовал, как сестра обхватила его сзади за плечи и села рядом. «Ты с ума сошел!» — сказала она, как сказала бы старшая сестра. «Слезь», — приказал он. «Нет. Если ты такой дурак, то я поеду вместе с тобой».