Соблазнительное предложение - Хеймор Дженнифер - Страница 49

Бертрам поморгал, глядя на Эмму ясными, бесхитростными голубыми глазами. Затем перевел взгляд на трость.

– Болит щиколотка?

– Я ее подвернула, – объяснила она, улыбнувшись. – Мне вообще не разрешили ходить.

– Поскольку в студии больше никого нет, вы можете побыть здесь, если хотите, – предложила Ханна. – Может быть, вы покажете друзьям свои рисунки, друг Бертрам?

Бертрам потупился, застенчиво переступил с ноги на ногу, и уши его покраснели.

– Ой.

Сердце Эммы размякло от этой внезапной робости.

– Я с удовольствием посмотрю их, – сказала она.

Люк облегченно ей улыбнулся.

– И я тоже, Берт.

Бертрам поднял голову, все еще глядя на них нерешительно.

– Прекрасно, – твердо сказала Ханна. – А я должна идти к остальным посетителям. Если вам что-нибудь потребуется, не стесняйтесь, зовите нас. Друг Бертрам, не обижайте гостей.

– Спасибо, друг Ханна, – отозвался Люк.

Ханна выскользнула из комнаты, дверь за ней со щелчком закрылась.

– Ну надо же, какая комната, Берт! – Люк оглядывался, словно под впечатлением. – Я и не знал, что ты художник.

– Я люблю рисовать. – Бертрам широко повел рукой, будто держал в ней кисть и наносил ею щедрый мазок.

– Вы покажете нам свои рисунки? – попросила Эмма.

Он повернулся, и Люк, поддерживая Эмму, повел ее следом за братом к мольберту, у которого тот стоял, когда к нему пришли посетители. Бертрам обошел мольберт кругом и остановился, нахмурившись.

Люк с Эммой подошли к нему.

– Что ж, – сказал Люк.

– Это прелестно! – воскликнула Эмма.

– Цветы, – застенчиво произнес Бертрам.

И в самом деле, на картине были написаны желтые нарциссы на зеленом лугу, а над ними синее небо. Это была яркая, веселая, радостная работа, и к тому же очень неплохая. Эмма никак не могла ожидать ничего подобного от слабоумного.

– Красивые желтые цветы. И оранжевые. Смешал красный с желтым, вот так. – И Бертрам пустился в описание оттенков, использованных им в картине, причем говорил так быстро, что слова сливались, да еще и показывал им горшочки с разноцветными красками. Эмма просто не успевала за ним и не понимала и половины сказанного.

– Что ж, – сказал наконец Люк. В его голосе звучало восхищение. Он хлопнул Бертрама по плечу, – ты, брат, и в самом деле талантливый художник. А еще картины у тебя есть? Покажешь нам?

Бертрам счастливо посмотрел на него и торопливо направился к дальней стене, где на полу лежали стопкой холсты. Опустившись на колени, он начал раскладывать картины на заляпанных краской половицах.

– Все мои, мои рисунки, – приговаривал он, затем поднял голову и просиял улыбкой.

Увидев кучу холстов, Люк вскинул брови и пробормотал Эмме:

– Тут нет стульев. Ты сможешь сесть на пол?

– Наверное.

Он помог ей опуститься на пол и сел рядом.

Бертрам протягивал им холсты, а Люк поднимал их, чтобы рассмотреть.

Там было много садовых пейзажей – яркие цветы, деревья, солнечный свет. Все написаны дерзкими, уверенными, мощными мазками. Рисунки строений. Амбар, дом в Бордсли-Грин, который выглядел веселым и гостеприимным, а не мрачным и зловещим. Эмма просто смотрела на эти радостные картины, и ее охватывало странное ощущение благополучия.

А потом Люк поднял рисунок еще одного дома, очень красивого – величественного, с фасадом красного кирпича и колоннадой. Люк рассматривал его, стиснув зубы. Наконец посмотрел на Эмму.

– Загородный дом Стэнли.

И тут она поняла, какие родственные отношения связывают его и Бертрама. Бертрам не был Хокинзом – он был еще одним никому не нужным, заброшенным сыном лорда Стэнли. Именно поэтому Люк и не навещал его до прошлого августа – он только в августе узнал, что Стэнли его настоящий отец. Должно быть, тогда же он узнал и про Бертрама.

– Мамин дом, – поправил Люка Бертрам. – А вон там малышка Джорджи. – И показал на одно из маленьких окошек.

– Джорджина, – негромко объяснил Люк. – Наша сестра.

Эмма кивнула. Говорить она не могла, горло перехватило.

Бертрам порылся в своих рисунках и вытащил еще один, совсем небольшой. На нем был изображен красивый белокурый младенец с голубыми глазами, который лежал на одеяле, вскинув вверх крепкий кулачок. Бертрам протянул рисунок Эмме.

– Джорджи, – сказал он, показывая на младенца.

– Она прелестна, – пробормотала Эмма.

Люк самодовольно усмехнулся, но тут же спохватился и взял следующий рисунок.

– А это что?

Эмма смотрела, как он перебирает оставшиеся рисунки, и поражалась непринужденности между братьями. Она не могла не заметить, насколько проще и естественнее Люк ведет себя с Бертрамом, чем с герцогом Трентом.

Герцог – сводный брат Люка по матери, Бертрам – сводный брат по отцу. Люк и Трент росли вместе, а с Бертрамом он познакомился только в прошлом августе.

До чего интересно видеть, как некоторые узы кажутся абсолютно естественными, а другие куются потом и кровью, и даже в этом случае нет никаких гарантий, что они выдержат проверку временем.

Они провели с Бертрамом несколько часов, разговаривали и смеялись. Поделились с ним ленчем, который привезли с собой. Бертрам ужасно хотел показать своей гостье сады за домом, так что Люк помог ей спуститься по лестнице и усадил там на скамейку, а Бертрам украсил ее волосы маленькими розовыми цветочками.

А потом приемный день закончился. Они попрощались, Люк обнял Бертрама – было так странно видеть аристократа вроде Люка, так нежно себя ведущего. В который раз Эмма смогла убедиться, что на самом деле Люк очень любящий человек.

Он отнес ее в карету и осторожно усадил, а сам пошел отдать распоряжения форейторам.

Несколько минут спустя он тоже забрался внутрь и сел рядом. Карета тронулась. Было еще не поздно, но дни уже становились короче, и казалось, что надвигаются сумерки.

Люк посмотрел на Эмму с непонятным выражением лица:

– Ну?

Она улыбнулась. Дотронулась до волос, вытащила из них крохотный цветок.

– Бертрам такой славный. Я понимаю, почему ты не хочешь нарушать обещание и непременно ездишь к нему. Но я не понимаю, почему ты не рассказал мне об этом раньше, – медленно добавила она, покручивая в пальцах цветок. – Святые небеса, почему не рассказал в прошлом месяце, когда мы были тут?

Люк откинул голову на мягкую бархатную спинку.

– Гм, и что бы я тебе сказал? Что у меня есть сводный слабоумный брат, живущий в приюте? Вряд ли ты поняла бы меня верно. Берт, он… Когда я увидел его впервые, я тоже не понял. Думал, это будет пускающий слюни псих. А потом познакомился с ним и… – Он замолчал.

– Продолжай, – подтолкнула его Эмма.

Люк серьезно посмотрел на нее.

– Я никогда не встречал никого настолько чистого. Он полон невинности и радости. Он… не знаю, как объяснить… успокаивает.

– Думаю, твое присутствие его тоже утешает.

– Да еще оказалось, что он талантливый художник, – продолжал Люк. – Этого я и вовсе не ожидал. Я уже подумывал забрать его из этого места и поселить у себя. Пусть живет рядом со мной, а не с этими чужими людьми.

Люк внимательно смотрел на Эмму, словно изучал ее реакцию.

Она кивнула.

– И все-таки я не уверен. Вроде бы в основном он там всем доволен. Но иногда мне кажется, что он чувствует себя одиноким. Хотя если я привезу его к себе домой и уйду, как обычно, по делам, ему и там будет одиноко.

– Не знаю, – негромко ответила Эмма. – Но я уверена, он будет рад жить рядом с тобой.

– Кроме того, это же Лондон. Большой город. По рисункам видно, как сильно брат любит природу, сады, открытое небо. Не задохнется ли он в городе?

Эмма уставилась на него. Люк – человек, называющий себя «злом», охвачен тревогой за счастье брата, которого знает какие-то четыре месяца и видит всего в четвертый раз. Брата, родители которого решили спрятать его куда-нибудь подальше и забыть о нем. Эмма не могла не отметить, что отец и мать не приехали проведать сына в единственный приемный день.